Написать мне
Архив этого дневника:
Высказать
свою Любовь или Ненависть ко мне
Актуальные статьи:
Политические
категории русской цивилизаци
1.01 | 8.01 | 11.01 | 13.01 | 14.01 | 15.01 | 27.01 | 31.01 | 25.02 | 7.03 | 18.03 | 19.03 | 10.04
|
Случайно наткнулся в старых комментариях на
цитату из годичной давности агитацию Широпаева за "Иную русскость". |
Доклад на "Михайловских чтениях" в Твери 18.03.2007
Тема моего выступления — Православие как стержень духовного и политического самосознания русского народа». Конечно это тема безграничная. По поводу значения каждого из этих слов и их всех вместе можно говорить очень долго. Поэтому я ограничусь лишь краткими и поневоле фрагментарными замечаниями, которые привели бы нас к ответам на вопросы — каково современное состояние нашего национального самосознания, какова в нем роль Православия и каковы встающие в связи с этим перед нами задачи и проблемы.
Прежде всего — что такое национальное самосознание? Это реальность достаточно сложная и интересная. И чтобы ее понять необходимо понять что такое нация. Как мы все знаем и из Откровения и из нашего повседневного горького опыта, человек существо грешное и, как следствие, слабое и смертное. Мы не можем добиться практически ничего из того, чего мы хотим – мы хотим жить, но умираем, мы хотим любви и тепла ближних, но постоянно сталкиваемся к неприязнью, клеветой, завистью, мы хотим хотя бы понимать что вокруг нас происходит, но это наше стремление разбивается и о немощь наших умственных сил и о чей-то сознательный обман. В общем, положение грешного человека на проклятой за него земле исключительно трагично.
Одна из причин, по которой мы вообще все еще живы, и можем добиться хотя бы малой толики из того, чего хотим, состоит в том, что мы живем в обществе. В Писании сказано – «нехорошо человеку быть одному» и Бог действительно создал нас не одинокими – у нас есть семья, есть близкие, но есть и более масштабные сообщества – наш город, наш народ, наше государство, наша Церковь. На каждом из этих уровней другие люди помогают нам в достижении тех или иных наших целей, а мы помогаем им.
Все эти сообщества основаны на двух очень важных принципах. Принцип первый – взаимная самоотдача, умение переступить через наши животные инстинкты – съесть все самому, спасти свою шкуру. Без непрерывного преодоления нашего инстинктивного эгоизма никакое общество невозможно. И уже в силу одного этого общество есть великое и богоданное чудо, в котором человек волей-неволей преодолевает те принципы, которые сатана положил в основу своего восстания против Бога.
Второй принцип общества — тот, что наша взаимопомощь, взаимное самопожертвование, осуществляются благодаря слову, постоянному словесному контакту между нами. Понятно, что этот контакт может быть и безмолвным, но и он подразумевает внутреннее слово. Здесь мы сталкиваемся с еще одним чудом – наши слова имеют удивительную силу над другими людьми – мы говорим «сделай» или «не делай» и другие принимают эти слова как руководство к действию. Это чудо настолько велико, что одних заставляло верить в магию, в то, что и миром человек может управлять с помощью слова. Других, поэтов, побуждало говорить о «магии слова», как, например, Николая Гумилева:
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
А третьих, как евангелиста Иоанна, это чудо привело к откровению, что Сам Сын Божий есть Слово Божие, устрояющее не только человека, но и весь мир.
Но понятно, что этой великой силой слова, его способностью управлять поступками людей, повелевать им делать что-то ради других и в чем-то жертвовать собой, легко можно и злоупотребить. С помощью слов человека можно обмануть, запутать и запугать. И вот здесь-то Господь выставляет на пути злоупотребления властью слова могущественную преграду – непонимание между людьми, разность в языках, обычаях, нравах. Всем наверное памятно библейское предание о Вавилонской башне – люди имевшие тогда один язык на всей земле, сговорились на очередную общую глупость, решили построить себе город и башню до неба. Закончилось бы это предприятие не лучше, чем события приведшие ко всемирному потопу. Но Бог, пообещавший более не истреблять рода людского, воспрепятствовал людям в очередной раз впасть в общее нечестие — он разделил языки, сделал так, чтобы одна часть людей перестала понимать другую.
Это разделение существует и по сей день и несет важнейшую предохранительную функцию для нас, грешных людей, — мы не можем всем миром уклониться в один общи грех. Более того, стремление человеческих сообществ, народов, к непохожести, приводит к тому, что в то время как один народ впадает в какой-то грех, другие, хотя бы из чувства противоречия, начинают упражняться в противоположной добродетели и на этом строить свое самосознание. Например, древние русичи не были бы древними русичами, если бы, смотря на лукавство и двоемыслие греков, не практиковали бы особое простодушие, прямоту и отказ от двоемыслия. Конечно, бывает и так, что один народ влияет на другие в чем-то дурном, но именно из-за фундаментальной разницы это влияние никогда не бывает стопроцентным.
Итак, Вавилонским смешением языков, Господь создал на земле множество народов. Внутри каждого из этих народов принцип взаимной солидарности, взаимной помощи, взаимной поддержки сохраняет по возможности полную силу. А между этими народами проходит предохранительная стена непонимания, которая порой превращается и в стену вражды. И с тех пор восстает народ на народ и царство на царство, причем наш Создатель не является незаинтересованным наблюдателем этой борьбы. Как говорится в книге Притч: «Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду». В 10-й главе книги Даниила содержится даже вполне определенное указание на то, что Господь приставляет к каждому народу своего ангела-покровителя, и эти ангелы могут даже противостоять друг другу, защищая каждый опекаемый им народ. Господь ведет каждый народ своими таинственными путями, но путь этот неизменно оказывается путем борьбы, тяжких испытаний и крови, поскольку такова реальность нашего грешного бытия.
Разумеется, в процессе этого постоянного взаимного конфликта каждый народ нуждается во все более совершенных средствах вооружения, внутренней организации, хозяйственной жизни, в более точном понимании своих целей, в более совершенной сплоченности. Общество развивается весьма и весьма разнообразно. Например, прогрессируют вооружения — люди стремятся к тому, чтобы иметь возможность уничтожить как можно больше противников с наименьшим ущербом для себя. Это может быть инструментом злодейства, но может быть и инструментом защиты от этого злодейства. Например не будь сейчас у России ядерного оружия, и мы бы стали свидетелями таких злодеяний по отношению и к нашему народу и другим народам, какие еще не снились человечеству. Нация, если она хочет жить, оставаясь свободной и самостоятельно выбирающей свои цели не может не поддерживать на высочайшем уровне свою военную организацию.
Не может она прожить и без государства как центра принятия решений. Государство очень часто считают то ли большим полицейским, который поддерживает в обществе порядок, то ли большим завхозом, который раздает зарплаты и пенсии. И тот и другой взгляд справедливы, но ограничены. Вспомним как апостол Павел в послании к Римлянам описывает начальственную власть: «Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». Да государство является поощрителем блага, и в этом смысле «завхозом», распределителем благ. Да начальник является отмстителем за зло и, в этом смысле, «полицейским», силой, которая останавливает злодеев. Но, прежде всего, государство это сила, которая умеет различать добро ото зла, и вообще и в каждой конкретной ситуации. Сила, способная на нравственные, на интеллектуальные, на политические решения. И в этом смысле государство это прежде всего нравственно-интеллектуальная система народа. И поэтому неслучайно, что для православной традиции всегда было характерно особое отношение к монархии, поскольку в конкретном человеке наделенном умом, совестью и волей это призвание государства воплощено, конечно, более совершенно, чем в безликом и часто безответственном демократически-олигархически-бюрократическом государстве современного западного образца.
Наконец, нации настоятельна необходима та система, которая указывает смысл ее существования, которая сплачивает людей между собой и одушевляет их к общей цели. Эту систему мы и называем национальным самосознанием. В этом самосознании тесно увязаны два основных элемента. Первый — та духовная сила, которая сплачивает людей в одно. Второй — та, которая указывает цель национальной жизни. Нация, как инструмент сплочения людей имеет определенное своеобразие. В социологии хорошо известно различение «общности» и «общества». «Общность» — это наш близкий круг, те, с кем у нас связаны непосредственные переживания, эмоции, чувство родства и близости. Это наша семья, наша община, наш приход, — такие сообщества людей, которые основаны на непосредственном контакте. «Общество» — это совокупность людей, которые друг с другом не знакомы, но которые подчинены абстрактным общим правилам, принципам, общей морали, общим идеям, общим законам и руководствуются именно ими в своих взаимоотношениях.
Но вот проблема, жизнь и противостояние наций с одной стороны требуют, чтобы их численность росла, чтобы они охватывали все новых и новых людей и земли. А с другой, чтобы люди готовы были сражаться бок о бок, плечом к плечу, и жертвовать друг за друга жизнью. Как вы понимаете, эти цели друг другу отчасти противоречат, ибо, чем больше размер общества, тем более отдаленными являются связи между двумя произвольно взятыми его членами.
Здесь-то на помощь и приходит национальная идея, национальное самосознание. Оно создает совершенно особую духовную среду, которую западные социологи назвали «воображаемое сообщество». Национальное сознание создает такие символы и образы, такие идеи, которую побуждают нас воображать близость с теми людьми, которые живут от нас очень далеко, с которыми мы возможно никогда не соприкоснемся и не увидимся. Но, тем не менее, мы с ними одно и заодно. Классический пример такого пробуждающего национальное воображение символа – Могила Неизвестного Солдата у Кремлевской стены. В нем каждая мать видела своего погибшего сына, каждый фронтовик, погибшего товарища, каждый сирота – своего погибшего отца, - такой мощный символ единства, порой почти семейного единства великого народа, сплоченного войной.
Итак, первая важная роль национального самосознания, - это пробуждаемое им в нашем воображении и нашей душе чувство единства с миллионами незнакомых нам людей, сынов одного с нами народа.
Вторая роль национального сознания более очевидна и ясна — это задание общих ориентиров, той «национальной идеи», которая придает историческому движению нации целенаправленность, помогает, как говориться, строить и жить. Есть известная фраза философа Владимира Соловьева «национальная идея, это не то, что народ думает о себе, а то, что Бог думает о народе». Согласиться с этой фразой можно только отчасти — Господь, как мы уже сказали, печется о каждом народе и направляет его, но это не значит, что он непрерывно экспериментирует с ним, что народ воспринимается Богом как слепое орудие. Напротив, каждому народу, как и человеку, свойственно стремиться к Богу, и он пытается представить себя всевышнему с лучшей стороны, заслужить благосклонное внимание Господа. Так что более правильным будет сказать, что «национальная идея – это то, каким образом тот или иной народ хочет выглядеть в глазах Бога». Поэтому, вырабатывая свою национальную идею, каждый народ стремится ответить себе на вопрос «А чем мы можем быть интересны Богу, что в нас есть такого, что нужно Ему?».
И вот здесь мы подходим к нашему, русскому ответу на вопрос: «чем мы, русские, как народ, можем быть интересны Богу, для каких целей мы можем пригодиться Ему на высоких путях Его?». И в русской истории и в русском самосознании здесь нащупывается несколько ответов, которые не исключают, а взаимодополняют друг друга.
Ответ первый — его можно назвать геополитическим. Русские оказались удивительным, исключительно ценным для Божественного строения мировой истории народом, благодаря одному нашему тяжелому для нас самих качеству. Мы все время кому-то чем-то мешаем, все время «не устраиваем» окрестные народы теми или иными своими чертами. И они, в свою очередь, не устраивают нас. Благодаря этому Россия оказывается главным в мире препятствием на том самом пути всеобщего согласия на зло, на который пытается поставить всех людей «отец лжи». Причем Россия мешает этому общему согласию на зло как пассивно, - просто тем, что русские есть, что занимают пресловутую одну шестую часть суши, и все никак не встраиваются ни в какой мировой порядок, так и активно, тем, что русские взяли на себя в истории роль «истребителя драконов», как характеризуют Россию китайцы. Трудно даже перечислить все державы, всех больших и малых наполеонов и гитлеров, которые разбились о вооруженную мощь России.
Сказать, что русские взяли на себя эту теорию неосознанно – нельзя. Напротив, она сформировалась очень рационально в недрах Русской Православной Церкви, в знаменитом учении о Москве как Третьем Риме. Русские всегда смотрели с большим почтением на великую православную византийскую империю и вполне принимали святоотеческое учение о римской власти как о том «удерживающем», который по учению апостола Павла мешает воцарению в мире «тайны беззакония». В отличие от многих православных народов – болгар, сербов, русские никогда даже не думали о том, чтобы попытаться присвоить себе имперский венец. Но когда Византия пала, когда пали все православные царства в тогдашнем мире, а Русь не только устояла в столкновении с мусульманским миром, с татарами, но и укрепилась и обрела черты великой державы, тогда наши предки поняли, что миссия удерживающего перешла к русскому царству. И, мало того, пришло частично осознание, частично откровение, о том, что «четвертому Риму не бывать», что он должен устоять до конца времен, а если не устоит, то это будет означать уже пришествие антихриста и сопровождающие его страшные беды и христианам и всему человечеству.
Поэтому держаться Руси несмотря ни на что, выжить во что бы это ни стало — действительно важнейшая составляющая нашей национальной идеи. И здесь Православие является и той целью, ради которой надо держаться, и тем смыслом, который и определяет для нас это упорство в борьбе за нашу национальную жизнь. И в этом смысле никакая другая «русская идея» кроме православной – открыто или скрыто православной, в сущности невозможна. Поскольку любая другая идея не дает оправдания и смысла нашему героическому национальному существованию в любых условиях и несмотря ни на что. Да, русские создали великую культуру, да – запустили в космос первого космонавта, да, создали великое государство и цивилизацию. Но подобные великие деяния совершали и иные народы, которые давно уже сошли с исторической сцены или превратились в исторических карликов, как, например, австрийцы или испанцы. Древние египтяне создали пирамиды – для своего времени не менее великое деяние, чем полет космонавта. Но где они теперь? Между тем в нашем русском существовании чувствуется и всегда чувствуется упертая убежденность в том, что нам надо дожить до конца, что мы если и сойдем в историческую могилу, то только вместе со всем этим миром. И объяснить и обосновать эту нашу убежденность иначе, чем православной эсхатологической идеей попросту невозможно.
Второй ответ на наш русский вопрос, можно назвать, по аналогии с первым «агиополитическим», то есть относящимся к области священной политики и священной истории, политики Бога по отношению к разным народам и царствам. И ответ этот состоит в том, что в какой-то момент русские перестали быть просто одним из народов, которые приняли Православие. Россия, Русь, стала самим Православием, как некогда самим Православием были Византия и народ ромеев. С определенного момента вклад Русской Церкви, Русских Святых, в формирование Православия как исторической и духовной силы стал решающим. Понятно, что Церковь Христова неизменна в своей основе, как неизменен Её глава Господь Иисус Христос. Но Православие как историческая сила, которые в разные времена, в разных обстоятельствах, приводит ко Христу, не может не развиваться, не может не обогащаться новым опытом, новыми жизненными примерами святых.
И вот надо отдавать себе отчет, что на нас, русских, лежит колоссальная ответственность за Православие, поскольку начиная с 15-16 веков и по сей день ведущей и по численности и по богатству поместной православной традицией является русская традиция. Понятно, что "сравнивать" святых не вполне корректно, но вряд ли кто-либо из православных в мире станет спорить с тем, что пример преподобного Серафима, пример Оптинских старцев, пример новомучеников и исповедников российских, имеет для сегодняшнего православного мира первостепенное значение. Да и ни с чем не сравним авторитет Русской Церкви, которая, несмотря на десятилетия страшных гонений и унижений, несмотря на многие переживаемые трудности, так и осталась самой многочисленной и динамично растущей поместной церковью, наиболее верной древним святоотеческим традициям, в наименьшей степени идущей на компромиссы с духом «века сего», но при этом не закостеневающей в каком-то историческом нигилизме. В общем большинство православных мира так или иначе признают это лидирующее положение Русской Церкви, сохраняющееся уже полтысячи лет. А из тех, кто не признает, это в основном церковные экспериментаторы, втравившие некоторые поместные церкви в совершенно ненужные расколы, например из-за вопроса о календаре, потом в авантюру с экуменизмом и так далее. И очень хорошо, что во всех этих вопросах, в том числе и попечением церковного народа, всех нас, наша Церковь придерживается разумной позиции трезвого охранения Православия.
И мне хочется заметить, что очень неприятно сталкиваться порой в нашей церковно-богословской литературе со странным стремлением принизить значение Русской Церкви. Представить дело так, что за расцветом византийской эпохи в истории Православия следует «упадок» русской эпохи, что нам нужно «возвращаться» от какой-то якобы характерной для нас «дикости» к некоему «византизму». В то время как ситуация совсем другая – «византизм» как живая историческая традиция Православия, а не как совокупность частных греческих особенностей, живет и продолжается именно в духе и идеале Святой Руси.
В чем состоит этот идеал? Идея «Святой Руси» как наша национальная идея, это настолько масштабный, смелый проект, что ничего равного другие современные нам нации попросту не придумали. В основе этой идеи, так замечательно выразившейся, например, в службе "Всем святым в земле российской просиявшим", мысль, что Русь может остаться Русью и за порогом времени, и тогда, когда «времени больше не будет», а наш мир прекратит свое существование. Произойдет это, если русские населят небо большим количеством святых и праведников. И так именно и происходит – если вы внимательно вникните в историю русской святости, то увидите, как целые поколения, целые роды, порой едва ли не в полном составе удостаивались по своей жизни Царствия Небесного. В соборе святых ни одного народа нет такого большого количества святых родов, святых семейств, нет такой плотности и близости между подвижниками. И в многочисленных преданиях о помощи святых в наших земных делах, этот момент подчеркивается. Например, во время Куликовской битвы, которую вел святой Димитрий Донской, отроку-послушнику при соборе во Владимире, где тогда был погребен св. Александр Невский, было видение, как святые Борис и Глеб приходят к Святому Александру и зовут его помочь «нашему сроднику, и твоему внуку Димитрию, во брани».
Когда я говорю об этой особенности феномена Святой Руси, мне часто задают вопрос, - а разве может «национальность» сохраниться за гробом, ведь национальное различие исходно часть нашего падшего естества. Но это было бы так, если бы национальность была бы каким-то физическим недостатком вроде хромоты. Но нет, национальное самосознание – это часть человеческой личности. А святые это не, извиняюсь «сферические кони в вакууме», как о них думал Ориген, это живые люди, сохраняющие и в Царствии Небесном всю свою индивидуальность, но только преображенную и очищенную благодатью. Понятно, что за гробом для святых нет и не может быть национальной неприязни и вообще никакой неприязни, кроме неприязни ко греху. Такая неприязнь, как мы уже сказали, имеет значение здесь, а не там. Но вот особая теплая окрашенность любви к своим никуда не девается и деться не может.
В общем, идея, мысль о Святой Руси, о высшем призвании и назначении русского народа, это такая важная составляющая нашего национального самосознания, что ни большевикам, ни реформаторам, как не старались, не удалось ее вытравить. И никакими эрзацами вроде коммунизма ее не удалось заменить - все равно русская идея состоит в том, чтобы жизнь нашего народа и его подвиг продолжились и до порога бытия этого мира и за этим порогом.
Но нет ли определенного внутреннего противоречия между первой, геополитической и второй агипополитической составляющей нашего национального самосознания? Не то что противоречие, но некоторое трение есть. Поскольку вторая цель требует от нас отложить всякое житейское попечение, в то время как первая требует укреплять внешнюю мощь нашего государства, силу нашей нации. Нельзя полностью жертвовать духовным ростом ради внешней мощи, но нельзя приносить и обратную жертву, она окажется просто бессмысленной, поскольку если наш народ и наша Церковь хотя бы на секунду ослабеют в противостоянии попыткам внешнего давления и внутреннего разложения, то нас сомнут и нашим детям и внукам попросту будет запрещено даже знать, даже думать о Православии.
Именно поэтому борьба нашей Церкви за место в обществе сегодня это не только духовная, это и политическая борьба, причем борьба не за какие-то наши групповые интересы, а за все общество. Скажем вопрос о введении Основ Православной Культуры - казалось бы если мы хотим, мы можем учить детей и по домам, в верующих семьях. Но интерес нашего общества в целом состоит в том, чтобы и верующие, и неверующие, понимали в чем состоит тот стержень, тот дух Православия, на котором основано наше национальное самосознание.
И тут, как и всегда в политике, необходимо очень точно почувствовать грань между тем что называется «акривия» и «икономия» в отношении к обществу. Я помню как некоторых, по большей части, кстати сказать, неверующих богохульников, которые больше всего любят поучать нас, христиан, морали, возмутили слова Святейшего Патриарха о той поддержке, которую общество и Церковь должны оказывать одиноким матерям. Я помню как эти люди, сами далеко не безупречные в морали, говорили - "разве это не поощрение блуда". И мы им отвечали «нет, это предупреждение еще одного, еще большего греха, греха детоубийства» и это забота о том, чтобы у нашего народа вообще было будущее, которое должно быть воплощено в реальных живых детях. А восстановление православной семьи как целостного института из тех руин, в которых она оказалась сейчас, - это работа не одного десятилетия. Но я уверен, что и она в итоге будет успешной. Как, например, оказалась в достаточной мере успешной работа по восстановлению уважения к такой казалось бы непосильной «современному человеку» вещи как пост. Сегодня пост уже становится в России общественным институтом, его соблюдают и люди среднего возраста и молодежь. И скоро пожалуй наша "либерально православная интелигенция" останется единственными, кто к этому церковному установлению относится с большой вольностью.
И в этой связи, в связи с вопросом о необходимой политической тонкости, нельзя не затронуть вопрос, который недавно всколыхнул всех – вопрос с обращением Чукотского владыки Диомида. Для меня эта тема достаточно любопытна, поскольку я в течение нескольких лет сам очень активно занимался изготовленим таких документов и развитием такого рода риторики. И очень хорошо понимаю как это делается.
Те вопросы, которые владыка Диомид поднял – не новые, они обсуждаются у нас в течение многих лет, и нельзя сказать, что по поднятым им темам сейчас ситуация самая худшая из тех, что у нас были. Как раз наоборот – почти все проблемы, которые в обращении подняты, либо преодолены, либо почти преодолены. Скажем, когда в первой половине 90-х у нас буйствовали радикальные экуменисты, когда почти вся тогдашняя церковная интеллигенция состояла из латинофилов, когда нашим иерархам приходилось с почтением общаться с представителями «демократической» казнокрадократии, почему-то таким обращениям внимание в прессе не уделялось и попыток мутить народ на эту тему не делалось. Сейчас, когда положительная динамика выздоровления нашего церковного организма очевидна, почему-то пошли какие-то, митинги, агитация в совершенно дотоле антицерковной прессе. Причем вполне уважаемые в Церкви люди зачем-то в эту кампанию включились.
Логика этой кампании вполне очевидна, - в современной России Церковь стала на взгляд некоторых слишком влиятельным, слишком активным, слишком способным проводить свою линию общественным фактором. С нами, с правослаными, приходится считаться гораздо больше, чем некоторым хотелось бы. И вот начинается выдвижение проектов как церковь обуздать. Сперва попробовали одну линию: «ваша Церковь вся сплошь состоит из фашистов и надо проводить зачистки епископата, чтобы ее очистить от противников так называемой толерантности». Попробовали. Не пошло. Тогда зашли с противоположного фланга – наша Церковь слишком либеральна и отступает от Православия. Тут пошло, к сожалению, несколько веселее. Но логика и в том и в другом случае одна – посеять взаимное недоверие, уронить авторитет Церкви, получить возможность сказать и Патриарху, и митрополиту Кириллу, и другим иерархам: «Вот вы выступаете от имени Церкви, а вас самих в ней не все признают и вы сами под сомнением, так что и слушать вас не желаем». Вот зачем это делается.
При этом само обращение владыки Диомида и составлено и подается так, что и согласиться с ним тоже нельзя, что и принять его критику, даже ради церковного мира, в большинстве случаев не получится.
Давайте посмотрим по пунктам:
Первый: «постоянно набирает силу еретическое учение экуменизма». Разве это правда? Пишется это в тех условиях, когда реально и учение экуменизма и уважение к нему среди клириков и мирян трещат по швам. Ничего подобного на экуменические радения рубежа 1980-90-х, когда нынешний раскольник Филарет на какой-то там всемирной молитве молился рядом с Далай-Ламой, не происходит. Никакого латинофильства в нашей церкви ведущей постоянную и жесткую борьбу с католиками например на Украине нет и в помине. Никакого «нарастания экуменизма» нет и в помине - есть его жалкие остатки, которые, как я надеюсь, будут в ближайшие годы выдавлены.
Второй пункт: «Развитие духовного соглашательства (неосергианство), подчиняющего церковную власть мирской». Я бы, конечно, вообще запретил бы употреблять термин-обзывалку «сергианство», поскольку те, кто его употребляют, на самом деле не верят ни в силу молитвы, ни в силу церковного благословения, а только в силу публицистики и политических речей. Патриарх Сергий обличительных речей не произносил. Он своей властью архипастыря благословил Советский Союз как гражданскую родину, и... это благословение стало производить даже в кровавом богоборческом режиме такие перемены, что СССР 1927 года, когда была обнародована декларация и СССР допустим 1947 года – это две совершенно разные страны и по отношению к Церкви, и по отношению к нравственной жизни, и по внешней державной силе, той геополитической силе русского народа, которая, как я утверждал выше, входит в часть Божьего замысла о нас. Так что такими словами я бы не бросался. Но разве в остальном сказанное – правда. Разве не от имени Церкви регулярно звучит критика тех безбожных тенденций, которые существуют в современном российском обществе.
Или наши архипастыри должны втянуться в развязную политическую демагогию? Есть один хороший пример того, к чему это может привести. Я помню как в середине 1990-х благонамеренные граждане визжали: «Почему Патриарх не осуждает кровавую преступную войну в Чечне, почему не потребует заключить мир». Многие визжали. И хороша бы была наша Церковь, если бы тогда таких требований послушалась и фактически встала бы на сторону бандитов и против русских солдат. И сейчас когда требуют у Церкви «критики богоборческой власти» то часто под этим имеется в виду требование соучаствовать в подрывной антигосударственной демагогии. Это я уже перешел к третьему пункту где говорится про необходимость «обличения антинародной политики существующей власти». Интересно, что более всего «обличают» эту политику сейчас люди, которые и не скрывают, что конечная их цель – установление в России прямой американской оккупации, которая якобы «лучше власти Кремля». То есть говоря по простому – шпионы. И вот от наших иерархов требуют не критиковать ту или иную конкретную неправду, не поддерживать всеми мерами ту или иную конкретную правду, правильное решение, не предлагать эти решения, а именно «обличать антинародную политику». Это было бы похоже на то, как святой митрополит Филипп вместо того, чтобы обличать Ивана Грозного за те неправды, которые царь допускал, стал бы зачитывать с амвона послания изменника Курбского, а потом еще и перебежал бы в Литву.
Четвертый пункт. Вопрос об ИНН. Там опять же содержится неправда, что Церковь чуть ли не навязывает этот ИНН силой. Но вот у меня, например, этого ИНН нет и отродясь не было, хотя я работал и в частных и в государственных компаниях, где они в принципе нужны. И никто никак моих прав на этом основании не ущемлял. В обязательном порядке и под угрозой неприятностей ИНН требуют сегодня в основном от материально ответственных лиц, но никак не от всех. И вопрос этот опять же не решается на уровне примитивной политической агитации. В обращении есть забавная оговорка, - что кого-то якобы притесняют за паспорта старого образца…. Я, конечно, человек, относящийся к советской державе с большим почтением. Но, все-таки это смешно, когда признаком православного благочестивого человека считается наличие паспорта с серпом молотом и звездой вместо паспорта с крестом. И нет ли парадокса, что в свое время катакомбники так же решительно бегали от советского паспорта, как от печати антихриста. Того самого паспорта, который теперь считается признаком "борца с антихристом".
Тут вообще есть одна большая и более общая проблема. Всем нам понятно, что антихрист придет во всеоружии сверхсовременных технологий – технологий связи, манипуляции сознанием, военной и экономической силы. Однако значит ли это, что сопротивлением антихристу является сопротивление развитию этих современных технологий. Напротив, такое сопротивление является помощью антихристу, приведет лишь к тому, что православная Русь, которая, если верить пророчествам многих старцев, сумеет противопоставить себя антихристу, окажется менее сильной, менее способной к сопротивлению. Я уже приводил пример с ядерным оружием, что если бы его не создали в конце 1940-х в Сарове, то сейчас мы бы с вами были протестантами. Поэтому наше сопротивление глобализму должно быть сопротивлением в главном, в работе по укреплению русской державы, которая этому глобализму противостоит, должно быть в укреплении геополитической роли русского народа, о которой мы говорили.
Пятое. «Одобрение демократии». И это опять неправда. В основах социальной концепции РПЦ четко прописано особое уважение Церкви к монархическому порядку и это богословски и нравственно обоснованно. Церковь не одобряет демократию, а считается с нею как с реальностью. Не может Патриарх сказать Президенту - я тебя не признаю, поскольку ты демократически избран большинством народа. Это прозвучит как явный и очевидный абсурд. В Основах социальной концепции есть замечательный тезис, что социальный строй зависит от нравственного состояния людей. И если мы хотим восстановления монархии, то мы должны способствовать поднятию этого нравственного состояния, укреплению позиций Церкви в обществе, а не ослаблению её, к каковому несомненно приведут подобные политические провокации. Ну а что касается соборной клятвы 1613 года, то тут гораздо больше претензий к Священному Синоду, который заведовал в эти самые дни 90 лет назад, смирившемуся с противозаконным свержением Государя. И многие из членов того Синода смыли свой грех страданием и мученической кровью. А зачем переваливать их грех на нынешних возглавителей Церкви – непонятно.
Шестое. «Межрелигиозный саммит» и обращение к "большой восьмерке", которая почему-то названа "мировым масонским правительством". Я вполне готов допустить, что таковое правительство в той или иной форме есть, скорее всего их даже несколько конкурирующих друг с другом. Но причем тут «большая восьмерка». Это клуб 8 наиболее развитых и влиятельных западных стран, в которой благодаря Ельцину затесалась и Россия. Нужно ли нам там состоять? Для определенных дипломатических целей, наверное, нужно. Но все-таки это международная конференция избранных своими нациями лидеров, а не какой-то тайный орган. И путать одно с другим, это значит путать зеленое с мягким.
Седьмое. Упрек в том, что на межрелигиозном саммите в его документах была высказана вера в некоего общего Всевышнего с мусульманами и иудеями. Межрелигиозная дипломатия это вообще тонкий и деликатный вопрос. Поскольку любая религиозность имеет претензию на всеобщую истинность, а любая дипломатия требует готовности к компромиссу. Как тут быть? Истиной жертвовать нельзя. Но как тогда найти общий язык? Обычно выход находится в том, что каждый под одними и теми же словами понимает свое. Как например со словами о Всевышнем. Для православных, очевидно, что Всевышний это Святая Троица. И она действительно общий Бог и для мусульман и для иудеев, поскольку Бог один. Но иудеи и мусульмане этого Бога не почитают, а почитают кого-то вместо Него. Но от этого Истинный Бог не престает быть и их владыкой. И кода составляются подобные документы, то имеется в виду именно это. Есть ли тут лукавство? Весьма немного, поскольку и иудеи, и мусульмане и мы знаем, что наше понимание Бога совершено разное. Но тут, я согласен, надо быть осторожней и никогда не скатываться в релятивизм.
Как и в следующем седьмом пункте, по поводу заявлений о единстве нравственных ценностей между православными, католиками, иудеями, мусульманами. Тут пожалуй единственный пункт, с которым я согласен практически полностью, поскольку никакого релятивизма в нравственных основах допускать нельзя, а даже Православие и католицизм в отношении нравственных требований к человеку различаются очень сильно. Но разве нашими иерархами когда-либо в последнее время делались всерьез такие заявления, разве кто-то навязывает что-то подобное в качестве нашего вероучения? Разумеется нет. Соответствующие разговоры не идут дальше разговоров «и у нас десять заповедей и у вас десять заповедей». Может быть и это недопустимо? Но давайте вспомним, как жили православные на Востоке и в Греции в течение многих столетий мусульманского завоевания. Мусульмане, как известно, отличали христиан и иудеев от язычников как «людей книги», предоставляли им определенные привилегии, в то время как язычников попросту уничтожали. И вот по логике авторов этого письма святой Софроний Иерусалимский, встречая халифа Омара, или святой Геннадий Схоларий, встречая в Константинополе Мехмеда Завоевателя, должны были сказать: никакой общей книги у нас нет, ничего общего у нас нет - мы с вами друг другу как язычники. Ну хорошо, ответили бы Омар и Мехмед, и повелели бы вырезать или насильственно обрезать всех христиан.
Другое дело, что не надо забывать – русские и православные в России составляют такое же большинство, такую же силу, как турки в Османской империи. И это не мы должны подлаживаться под иноверцев, а они под нас. И есть среди тех же мусульманских мулл такие, напримр Тадджуддин, которые хорошо это понимают и открыто говорят, что национальная идея наша звучит просто «Слава России! Слава Святой Руси!». А есть такие, как Нафигулла Аширов, которые то против Основ православной культуры, то против крестов на государственном гербе, то ли еще против чего. И вот таким нужно объяснять, что это счастье для Ислама, а не для Православия, что между нашими религиями есть кое что общее и давние традиции мирного сожительства в России. Не надо давать переворачивать эту пирамиду и нельзя отступать перед агрессивным исламизмом.
Наконец последний, девятый пункт обращения, где говорится о «попрании принципа соборности в связи с длительным несозывом поместного собора». При общей консервативной и зилотской линии этого обращения, подобное неожиданное вкрапление церковного либерализма столетней давности не может не удивлять. Прежде всего, никакого принципа «соборности» в смысле власти собора в Церкви не существует. Это выдумка. Славянское слово «соборность» является в символе веры переводом греческого слова «кафоличность», то есть всеобщесть, всемирность, универсальность – охват Церковью всего мира, всех людей во всех временах. Принцип соборности проявляется в том, что православные в России и в Японии, что наши и мы и преподобный Сергий Радонежский, и отдаленные православные потомки принадлежим к одной православной и кафолической Церкви.
А вот административная, вероучительная и духовная власть в Церкви по канонам принадлежит епископам, преемникам святых апостолов, имеющим духовную власть вязать и решить. И более никому. Ни мирянину, ни пресвитеру такая власть принадлежать не может. И архиерейский собор в Русской Церкви является единственным подлинным поместным собором, то есть инстанцией, которая может принимать ответственные и дарованные Духом Святым решения. Любой другой собор – с участием клириков и мирян, может быть митингом, дискуссионной площадкой. Но не более того, и как раз то, что в наших современных уставах РПЦ прописана какая-то власть поместного собора, есть некоторое отступление от канонической строгости. Конечно, в нашей русской традиции, например, наряду с епископами в избрании первых патриархов играли выдающуюся роль, например, архимандриты крупнейших монастырей. Но такое участие от пресловутой «церковной демократии» очень и очень далеко. И когда ее кто-то требует, то это значит, что ему нужны церковные нестроения. И как эта демократическая агитация в пункте 9-м увязана с отрицанием демократии в пункте 5-м не очень понятно…
У нас в Церкви есть подлинная система церковной демократии – это мнение народное. Нет наверное ни одной структуры в современном русском обществе, которая была бы до такой степени открыта к дискуссиям и готова к ним как наша Церковь. Нигде общее мнение не решает так много, как в наших церковных делах. И именно общими усилиями и этой открытостью нам удалось сохранить церковь от расколов, вытеснить всевозможных провокаторов со всевозможных флангов, начать врачевать многие раны и нестроения. И эту открытую и свободную дискуссию не следует подменять лукавой политической борьбой с помощью антицерковных газет и сайтов, с помощью провокаций и разжигания еще больших нестроений.
Наша Церковь сегодня находится в самом центре нашего общества. Как бы не бесновались враги Христовы, Она является основной и наиболее мощной общественной силой и нам предстоит большая работа по воцерковлению и подъему русского народа и всей России. И нам очень важно оказаться достойными этой возложенной на нас Всемилостивым Господом великой миссии.
В ситуации с "улицей Кадырова" вот какой вопрос
перевернут с ног на голову. Понятно, что Кадыров матери истории ценен не
тем, что был бандит, а тем, что в 1999 году сдал нам половину Чечни, тем
самым значительно сэкономив нам солдатской кровушки. Не знаю, заслуживает ли
он за такое улицы, но вот румынский король Михай за аналогичный подвиг
(сэкономленные нашим армиям усилия по проходу через Румынию) получил от тов.
Сталина орден "Победа".
Высказывается совершенно справедливое подозрение, что эта сдача проведена
была Кадыровым не в наших, русских, а в своих собственных интересах и он
просто поменял криминальный режим в Чечне с масхадовского на кадыровский.
Основания для такого умозаключения есть. Соответственно высказывается
предположение, что спустя какое-то время Рамзан попросту взбунтует опять
Чечню и нам придется ее завоевывать по новой. Но, в случае подобного
развития событий улица будет переименована сразу же, вряд ли кто-то
предполагает какой-то иной исход. Если же этого не произойдет, то значит от
вопроса о потоках русской крови, сэкономленных перебежкой Кадырова, все
равно никуда не деться.
Соответственно возникает странное подозрение, что друзья борцы с "улицей
Кадырова" более всего хотели бы, чтобы Рамзан взбунтовался, началась новая
война и тем самым уравнение свелось удовлетворительным для них образом.
Является ли такой вариант лучшим развитием событий для русских? Он мог бы
являться таковым в случае удовлетворения нескольким условиям:
1. Стоимость военной операции будет ниже стоимости нынешних бюджетных
трансфертов в Чечню.
2. Будет доказано, что чеченцы продолжают практику захватов и похищений
людей и содержания рабов на территории своего "субъекта федерации".
3. Внешнеполитические издержки от истерики врагов России за рубежом будут
меньшими, чем эффект от ликвидации кадыровского патримония.
4. Будет удовлетворительно решен вопрос об угрозе гражданскому населению от
новых терактов совершенных бандитами, базирующимися на территории Чечни.
5. Наконец, самое главное, вопрос о трениях между русским и чеченским
населением России будет разрешен неким удовлетворяющих русским образом.
Существуют ли на сегодняшний момент объективные предпосылки для выполнения
этих условий? На мой взгляд, не существуют.
Могут быть обеспечены такие объективные предпосылки в результате борьбы за
переименование, скажем содействовать приходу к власти тех сил, которые все
что нужно сделают? Нет, не могут, скорее напротив - эта компания эти силы от
власти отодвигает.
Тогда спрашивается зачем? Чтобы показать, что мы не любим чеченцев и
выпустить пар? Видимо да. То есть мы имеем дело с очередной
примитивизацией политического мышления. Которая не учитывает причин
той или иной ситуации, не просчитывает ее следствий.
Очень характерен в связи с этим вопрос - как эта компания против улицы
Кадырова сочетается с действиями в защиту Аракчеева. Политическая логика и
смысл защиты Аракчеева очевидны и ясны каждому уважающему себя русскому
человеку. Не может солдат, находящийся при исполнении контртеррористических
обязаннностей на мятежной территории, облыжно и без достаточных
доказательств подвергаться обвинению, на основании туманных заявлений
жителей самой этой мятежной территории, относительно которых даже не
известно - не являются ли они агентами террористов, их родственниками, не
связаны ли они с убийцами наши солдат. И, тем более, не может игнорироваться
право такого солдата на суд присяжных, составленный из граждан России в той
национальной пропорции, которая существует на территории Российской
Федерации в целом.
Теперь возникает вопрос (один раз я на него уже указал, ответом на что была
истерика наших новых изряднопорядочных) - как отсвет бросает на эту защиту
прав русского солдата участие тех же лиц и организаций, которые его
защищают, в акциях, которые могут быть интерпретированы как чисто
античеченские, проявление простой национальной неприязни, и, хуже того,
агитация за начало новой чеченской войны? А очень простой отсвет: "эти люди
просто ненавидят чеченцев и защищают офицеров не потому, что они никого не
убивали, а именно потому, что они убили, им то и нравится, что они убили".
Тем самым создаваемый для этой ситуации информационной и психологический фон
является очень неблагоприятным.
С чем это можно сравнить? Ну например как если бы в приснопоминаемую эпоху
дела Иванниковой, те же лица, которые в нем участвовали в качестве группы
поддержки, начали бы кампанию по отмене закона РФ о признании геноцида армян
в Турции. После чего ни для кого не стало бы секретом, что эти люди не право
русской женщины на самооборону защищают, а выступают за право всех и каждого
резать армян.
P.S. При этом, кстати, если бы сами жители улицы Кадырова были бы по
настоящему заинтересованы в переименовании, то компанию и следовало бы
начать с подачи от имени большинства жителей улицы коллективной петиции о
переименовании, в которой вопрос о Кадырове обходился бы, зато выражалось
исключительное желание жителей быть прописанными на улице Псковских
десантников и никакой другой. Но, к сожалению, структуры годящейся на
большее, чем организация информационно-кавалерийских наскоков и тактика
скандала, ни у вменяемых, ни даже у невменяемых русских националистов
сегодня не существует.
Выступление на кафедральном семинаре Кафедры теории права и сравнительного правоведения Высшей Школы Экономики, посвященное теоретическим основаниям науки об обществе...
Первый вопрос, с которым мы сталкиваемся, когда вообще говорим об обществе - это вопрос о том. Что вообще вынуждает людей соединяться в общество, почему оно является первичной реальностью нашей жизни настолько, что даже биологически человек устроен как существо общественное. У нас нет когтей, клыков, хвостов, и прочих предметов гордости представителей фауны – даже рога и то есть не у всех. Чтобы защититься от этих соседей нам нужно собираться вместе и использовать социальные навыки. И как раз одна из причин, по которой, как мне представляется, человек лишен этих естественных орудий, - это необходимость его беззащитности по отношению к другим людям, создание для него невозможности социальной изоляции. Есть и еще один интересный факт – человек, как утверждают, родится сильно недоношенным, новорожденный не может вообще ничего, и полностью зависим от социальной ячейки – семьи.
И вот здесь мы сталкиваемся с двумя экзистенциальными фактами человеческого существования, которые неплохо прописаны в первых главах книги Бытия. Факт первый «нехорошо человеку быть одному» говорит Бог еще в раю и творит Адаму помощника – Еву. То есть внесоциальное существование для человека мыслится как дело не благое, а сам человек признается нуждающимся в помощи. И еще более выпуклым этот факт становится тогда, когда речь в той же книге идет о трагичности условий человеческого существования, о том, что в той же книге связывается с грехопадением и его последствиями. А именно, человек слаб, смертен, земля с большим трудом и борьбой отдает ему средства, минимально необходимые для пропитания, человек постоянно конфликтует с другими людьми, не справляется с собственной глупостью, со своей и чужой подлостью… То есть где бы – от элементарного пропитания до высокого духовного горения не пытался реализовать свои цели человек он везде упирается в невозможность добиться того, что он хочет. Даже приписываемого ему «естественного права» на жизнь он не имеет, поскольку ни раковые клетки, ни разлившая масло Аннушка этого «права» не признают…
Другими словами, человек по реальным изначальным условиям нашего существования не свободен, коль скоро он не может реализовать даже элементарных своих желаний жить, прокормиться, знать, что происходит вокруг, быть в безопасности, как-то творчески и духовно самореализоваться. Причем индивидуально он несвободен абсолютно, давление внешней среды раздавит его за несколько часов и дней. Потому-то мы и встречаемся с обществом, как с совершенно необходимым для человек «органом» выживания и обеспечения его свободы. Причем как свободы позитивной то есть возможности реализовать ту или иную цель, так и свободы негативной, то есть устранения помех на пути к реализации этой цели. Причем общество поддерживает человека на всем пути реализации его свободы от помощи в выработке самой цели, к которой он стремится, и до конкретных физических усилий в духе знаменитой песни про «Дубинушку».
И здесь мы встречаем один очень важный принцип, один социологический закон, как бы я его назвал, если бы верил в существование «социологических законов». И который я бы сформулировал так: свобода человека в обществе не может быть большей, чем свобода его общества в мире, или автономность человека от общества не может быть выше, чем автономность этого общества от внешней среды. Возникает конечно вопрос – как считать, но если оставить его на потом, то интуитивно этот закон нам абсолютно понятен. Ну не может быть высокого уровня гражданских, интеллектуальных или каких-то еще свобод для человека, в обществе, которое живет на пределе экономического выживания или находится под внешним военным прессингом. И когда одни страны пытаются «учить» других свободе, надо сначала сравнить степень автономности от внешней среды у поучающего и поучаемого, и не исключено, что окажется, что Россия – для нашего уровня хозяйственной обеспеченности в условиях экстремальных температур, для нашего уровня всесторонней внешней угрозы, - гораздо более свободное общество, чем США с их уровнем хозяйственной автономии и относительно низкой внешней опасностью. И наоборот, нам станет понятна причина. По которой провалились попытки модернизации многих обществ в 1960-70е годы на образец западных свобод – дело тут даже не в традициях этих обществ, которые мешали прогрессу, а в том, что предлагавшийся им уровень внутренней автономии был существенно выше, чем уровень их внешней автономии и, соответственно, попросту разрушал общество. В России, заметим, произошло двадцать лет назад тоже нечто аналогичное.
Таким образом тезис «человек свободен лишь в свободном обществе» — это не либеральная тавтология, а социальный факт. Лишь тогда, когда общество свободно по отношению к внешнему миру, человек может быть свободен по отношению к обществу.
По отношению к природе эта совместная борьба за свободу проявляется, прежде всего, как хозяйственная адаптация. Развитие все более совершенных способов приобретения ресурсов. Сначала – присвоение с помощью охоты и прочего, затем, контролируемое воспроизводство. Мы видим, как цикл самообеспечения человека становится все более сложным и относительно независимым от природы – относительно, поскольку ни проблема истощения ресурсов, ни экологические проблемы никуда не деваются.
Есть большой соблазн, как это делают многочисленные экономоцентрические теории, увидеть именно в хозяйственной деятельности общества ту силу, которая заставляет людей двигаться вперед, развиваться в общем «производительные силы» движут «производственные отношения» или что-то аналогичное у либеральных теоретиков. Но этому противоречит один очень важный факт — в своей хозяйственной деятельности большинство обществ стремится не к развитию, а к гомеостазу, к равновесию с питающей природной средой. Это равновесие может быть неустойчивым, но оно воспринимается в архаических охотничьих и раннеземледельческих обществах как само собой разумеющееся. Тот принцип кооперации, который лежит в основе общества, распространяется здесь и на одушевляемую природу… Так что объяснить то, что мы теперь не ходим в лес на зверя и не копаем землю мотыгой неким имманентным обществу процессом хозяйственного развития оказывается трудно. А чем же объяснить? Чуть в дальше я выскажу свое мнение…
А пока отметим факт, что эта первичная архаическая социальная кооперация, вскрывает перед нами важнейший социальный механизм – механизм суггестии то есть способность людей отказываться от своих первичных, продиктованных инстинктом потребностей, под влиянием внушающего воздействия других людей. В поршневской теории это связывается со способностью одних манипулировать другими, но это неверно. Человек может добровольно отдавать свою добычу в общий котел, поделиться с голодающим, рискнуть жизнью ради не очень знакомого ему человека. А слова, знаки нашего языка имеют удивительную и если мы вдумаемся – почти магическую способность, выступать мотивационными структурами для других людей. Например, курильщики часто просят угостить сигареткой незнакомых им других людей, и те угощают, а тот, кто начнет что-то говорить про «я не на твое курево работаю» будет выглядеть очень странно… И ткань общества соткана из сотен таких невидимых, но прочных «суггестивных» нитей, весь громоздкий общественный механизм подвешен именно на них.
Причем не следует думать, что такая способность к самоотдаче развивается вместе с цивилизацией. Напротив, у представителей архаических обществ она обычно более высока. У Владимира Клавдиевича Арсеньева в книге «По уссурийскому краю» есть очень тонкое замечание относительно его легендарного помощника – Дерсу Узала, - его основная черта постоянная забота о других, в том числе и незнакомых людях. И Арсеньев восклицает: «Отчего же у людей, живущих в городах, это хорошее чувство, это внимание к чужим интересам заглохло, а оно, несомненно, было ранее». И ведь действительно парадокс, там где люди живут теснее, внимания к другим меньше, возникают какие-то перегородки. Причем чем сильнее развивается цивилизация, тем, в каком-то смысле, перегородки выше.
Тут мы упираемся в следующий важный и трагический факт. Человек в своей социальной жизни и реализации своих целей упирается, прежде всего, не в сопротивление природы, а в отношения с другими людьми, в противоречие целей, ценностей и интересов. Мало того, будем ли мы связывать этот факт с первородным грехом, или с чем-то еще, но несомненным является то, что человек не только способен, но и очень часто использует доверие других людей в корыстных и попросту злых целях, старается использовать суггестию действительно как средство манипуляции. И более всего человек нуждается в защите от других людей.
Первым и базовым средством является контрсуггестия, то есть противодействие прямому управлению нашими действиями с помощью мотивирующей силы языка. И основной инструмент контрсуггестии нам хорошо известен и очевиден – это разница языков, барьер взаимного непонимания между людьми, и тесно связанное с этим наличие различий в обычаях, внешнем виде, образе поведения и образе мыслей, то есть во всем том, что мы связываем с этническими различиями. Если вспомнить вновь книгу Бытия и её предание о Вавилонской башне, то можно сказать, что разность языков и народов – это предохранительный клапан на пути возможного уклонения людей в общее безобразие, в тотальное злоупотребление доверием людей.
И здесь мы сталкиваемся с еще одним фундаментальным фактом социальной реальности. Если общественная кооперация – это самопожертвование, отказ от инстинктивного эгоизма, во имя других людей, то социальный конфликт обозначает границу между своими и чужими, между теми, на кого принцип самопожертвования распространяется, и теми, на кого он не распространется. И чем более развитым является общество, тем более беспощадно проведен этот принцип свой-чужой, но все-таки его базовой формой является именно различие языков и этносов, столкновение между ними в борьбе за ресурсы, за реализацию своих целей. Превосхождение национальных границ доступно либо людям живущим в еще очень архаичном, слитом с природой и лишенном борьбы за ресурсы мире, как тот же Дерсу Узала (и заметим, что он гибнет фактически в столкновении с этим миром, его регулярно обманывают, а потом убивают за ружье…), либо это уже подвиг, некое свободное превосхождение границ. Напротив, отличие своих от чужих является самоочевидной социальной реальностью.
Понятно, что позднее язык и этнос «разводятся» и внутри самого этноса, разросшегося до государства, общества, нации проходят другие конфликтные деления, но все-таки я берусь утверждать, что испокон веков история человеческих обществ была историей борьбы не классов, как утверждал Маркс, а наций… Чем нация отличается от просто этноса? Тем, что нация – это этнос категория социальная, этничность – это отличие данной группы от других общественных групп. В то время как нация и национальность, это уже противопоставленность данной группы другим в некоем конфликтном взаимодействии. Здесь общество сталкивается не с природой, которая при всем могуществе, все-таки ниже человека, а с равными и приобретает в столкновении с этими равными определенную внутреннюю структурность.
Какова основная форма столкновения между собой наций? Это, разумеется, война. «Отец всех вещей». Именно на предоставляет возможность одной группе людей, одной нации вынудить другую нацию признать свои интересы в конфликте. Война, принуждение, это фактически замена возможности «суггестии» отсеченная раздроблением языков. И я беру на себя смелость утверждать (впрочем, вслед за знаменитым нашим историком древнего востока Игорем Михайловичем Дьяконовым), что совершенствование вооружений есть единственный линейный прогресс, который доступен человечеству в истории. Именно это совершенствование движет все остальные линии социального прогресса – хозяйственную, культурную, этическую и даже, как ни странно, метафзическую. Является ли движение и в этих областях прогрессом – вопрос спорный. Но в плане вооружений оно несомненно, и определяется двумя параметрами – возможностью убить максимальное количество людей с максимальной степенью безнаказанности для самих себя. Никаких витков или откатов в этом процессе, как мы можем заметить, не было и сейчас он дошел до значений близких к абсолютным.
И вот этот прогресс в средствах убийства и задает параметры того, что мы называем всемирной историей, без оружия такая история была бы попросту невозможна, распавшись на ряд пребывающих в гомеостазе хозяйственно-культурных комплексов. Именно наличие других человеческих обществ, создает для каждого общества ту агрессивную среду, в которой оно вынуждено бороться за свою автономность, за свободу, и в этой борьбе непрерывно совершенствоваться. Если одно племя ловит лосося, другое копает землю мотыгой и сеет кукурузу, а третье разводит коз, то никакого конфликта между ними не происходит. А вот если у одного из них появляется средство убийства которого нет у другого, и которое дает значительное преимущество, то скажем те, кто разводят коз могут попытаться вынудить соседей поделиться и лососем и кукурузой. И вот тогда тем остается либо подтягиваться до уровня достаточного для отражения агрессии, совершенствовать свою военную и организационную структуру, либо платить и подчиняться, снижая тем самым уровень своей внешней свободы – вплоть до полного уничтожения. То есть я хочу сказать, что абсолютно беззащитное общество абсолютно несвободно, абсолютно вооруженное – абсолютно свободно, хотя эта свобода ему дорого стоит. И нет ничего более нелепого, чем выражение «когда говорят пушки – музы молчат». Напротив, музы могут петь спокойно только под надежной защитой пушек, иначе будет не до муз.
Итак, поскольку количество человеческих жизней, которые можно прекратить одним ударом, - величина абсолютная и исчислимая, то и никакого этнического и цивилизационного релятивизма развитие военно-технических средств не допускает – либо ты стремишься иметь то же оружие, что и самый сильнейший, либо будь готов, что на тебе поставят крест. И перед каждым обществом встает проблема саморазвития… А эта проблема – это проблема рационального отбора тех или иных социальных изменений, планирования этих изменений. А стало быть необходимость в структуре, которая бы осуществляла этот отбор. И такая структура появляется у большинства наций в лице государства в широком смысле этого слова – в смысле политической системы.
В этом смысле я рассматриваю государство прежде всего как интеллектуальную систему, как своеобразную счетную машину, которая может быть и довольно скромной, и поистине огромной. И в которую, разумеется, встроен этакий «генератор случайных чисел», то есть возможность принятия неординарных решений в неординарных обстоятельствах, та самая возможность «решения о чрезвычайном положении», о котором много говорит Карл Шмит. Но, разумеется, любое государство стремится как можно более сузить круг таких решений, как можно более основательно интеллектуально освоить окружающее природное и социальное пространство.
Поэтому там, где появляются политии очень скоро начинают идти специфические культурно-исторические процессы. Во-первых, это процесс цивилизации, то есть создания систем контроля над аффектами людей, над их поведением, над устранением необходимости долго «подгонять» разных членов общества друг к другу. На создание между ними обязывающих связей не основанных на прямом родстве. Для чего и используются города как идеальные среды такого «культурного» контроля над поведением связанного с военно-организационными и интеллектуальными функциями общества. Поэтому город может существовать строго говоря и без всякого ремесла, в аграрной среде.
Второй аспект инициируемого политиями процесса — это освоение внешнего мира, то есть познание научное или паранаучное, систематическое культурное освоение мира, особенно важное тогда, когда оно направлено обществом на само себя, когда общество самовоспитывается в помощью тех или иных культурных форм. Причем полития создает очень специфическую форму социальности. Всем наверное хорошо знакома дихотомия Фердинанда Теннися «Гемайншафт»-«Гезельшафт», общность и общество, некий конкретный жизненный мир, основанный на прямых человеческих связях и абстрактный мир, где люди подчиняются абстрактным нормам и друг с другом не знакомы. Но на самом деле Теннис упускает важнейшую третью форму социальной структурности, которую краешком ухватил Бенедикт Андерсон, и которую вслед за ним можно называть «воображаемыми сообщестами». Это такие общества, в которых в большом и абстрактно обобщенном обществе – государстве, империи т.д. выстраиваются связи и отношения характерные для малого жизненного мира. Грубо говоря, когда создается возможность жить и сражаться «за себя и за того парня». Поскольку этот парень в ощущениях нам не дан, есть только один способ почувствовать с ним связь не менее интенсивную, чем между членами гемайншафт, — вообразить её. Культурное развитие, это, в значительной степени, формирование все более изощренных средств для конструирования такого воображаемого сообщества, для собирания общностей в живую и действующую в определенной политической логике нацию.
Наконец еще одно важнейшее направление социального движения, инициируемое политиями это понимание, фиксация и углубление собственного смысла. Собственно, это в каком-то смысле главное свойство политий, успешная работа именно в этом направлении дает возможность общества и самосовершенствоваться и держаться на уровне большой истории. Что такое смысл социальной системы? Наиболее адекватный ответ, как мне представляется, дал Луман. Для него смыслом общества является совокупность избранных и отвергнутых им решений, и в действительности бывших и потенциально возможных состояний. Так же, как символ отличается от просто знака некоей потенциальной бесконечностью своих возможных значений, так и смысл общества отражает, с одной стороны, конфигурацию тех событий и решений, которые действительно состоялись и создают определенный образ, определенную сцепленность, определенный след. А с другой стороны. То что не было реализовано, но могло бы быть… Именно эта многозначность, постоянно нарастающая многозначность социального смысла, и позволяет обществу меняться, контролируемо меняться, да еще, при этом, вырываться из того плотного контекста, в который затирают его другие общества. И наиболее развитое общество то, в смысловую структуру которого «записаны» не только его прошлые альтернативы, но и будущие возможности, которое контролирует собственное будущее, собственную эсхатологию.
Поэтому всякая уважающая себя полития базируется на определенной метафизической системе, чаще всего религиозной системе. Поскольку именно такая система задает конфигурацию и горизонт возможных состояний и смыслов. Здесь мы сталкиваемся с одной стороны с политической теологией, о которой опять же много говорил Карл Шмит, а с другой – с агиополитикой, о которой начал говорить и писать я. То есть, с одной стороны, с проекцией на политию определенного представления о метафизическом порядке, с другой — конструирование этого порядка с помощью священных средств и акторов, и обратно – конструирование священного с помощью политических средств.
Анжелика существо загадочное, но в чем-то последовательное. Королю не дала. Султану не дала. Теперь список тех, кому не дала Анжелика, пополнился царем Петром I. А вот король Людовик, напротив, из него был вычеркнут. Впрочем и с Петром все не так просто – до него наша Анжелика просто не доехала, поскольку карета с ее побитым всевозможным холодным и огнестрельным оружием сердечным дружком – шевалье де Брезе, встретила ее аккурат на русской границе. А то еще и неизвестно, как дело бы обернулось. На Анжелике не было ни розовой кофточки, ни прилагающихся к ней округлостей, поэтому Петру, более всего напоминающему в современном исполнении Филиппа Киркорова, она могла и приглянуться. А «царю не отказывают», как верно заметил светлейший князь Меньшиков. Это вам не султан, какой-нибудь.
Итак, под названием «Слуга государев», и с десятимиллионным бюджетом нас снабдили первой «Анжеликой» из русской истории. И для преемственности жанров перекинули совершенно ненужный и даже в чем-то утомительный мостик во Францию эпохи стареющего Короля Солнца. Шевалье де Брезе, явно отдаленный потомок Д` Артаньяна, занесся слишком высоко и пытается соблазнить королевскую любовницу. Та совсем не прочь, и мало того, между героями возникает искреннее и глубокое чувство. Хотя даже оно, на мой взгляд, не дает главному герою оснований оставаться всю эротическую сцену в парике… Некие малопонятные придворные интриганы подбивают оскорбленного шевалье графа навязать ему дуэль, а затем на обоих дуэлянтов обрушивается королевский гнев – их отсылают «наблюдателями» во враждующие Россию и Швецию с поистине шекспировскими письмами – просьбой Людовика к Карлу и Петру поставить забияк на самый опасный участок, с тем, чтобы они по возможности погибли.
В этот момент у смотрящего картину историка начинает прорываться раздражение. Людовику не было никакой необходимости ссылать дуэлянтов на другой конец Европы, чтобы поставить их под пули. Восьмой год идет война за Испанское наследство, французская армия находится в непрестанных сражениях. Спустя два месяца после Полтавы французов наголову разобьют англо-австро-голландцы при Мальплаке. И уж в сражении, где был ранен даже французский главнокомандующий маршал Виллар, уж как-нибудь нашлась бы пара пуль и для неугодных королю дуэлянтов.
Но, так или иначе, наш герой Брезе, отправляется в Польшу, меняет костюм французского придворного на эффектный кожаный прикид, и в таком виде прибывает в Россию. Точнее на «Западную Украину», где, по мнению создателей фильма, расположен… город Полтава, осажденный шведским королем Карлом XII. На подъездах к этому загадочному «западноукраинскому» городу лютует поднявшая голову с приходом шведов польская шляхта. Что делают шляхтичи в районе, который был одним из центров восстания Богдана Хмельницкого, и почему они до сих пор не на колу и с них не содрана живьем кожа, — приходится только гадать. Но, лютовать им остается недолго, так как наш галантный француз вместе с появившимся у него приятелем русским драгунским капитаном Гришкой Вороновым, ухайдокали этих разбойников в два хода.
Предводителем шляхтичей, впрочем, оказывается… скрывшийся от Петра московский стрелец, а особую пикантность их подвигом придает наличие в их рядах назгул… пардон, всадника в черном, который летает на своем коне как вихрь, дерется как дьявол, прыгает как кошка. Долго мучиться создатели фильма не стали и большинство появлений этого загадочного всадника с капюшоном вместо лица представляют собой прямые цитаты из «Властелина колец». При ближайшем рассмотрении, оказывается, впрочем, что это не назгул, а вовсе даже и работающая у шведов штатным ниндзя молодая полячка, мстящая за отца и братьев. Её трогательная история, заставляющая ее ненавидеть русских, достойна отдельного пресказа историкам, которым предаврительно следует за что-нибудь крепко ухватиться. Оказывается войска царя Петра вошли в Польшу и начали расправляться со всеми, кто воевал против них. В число повешенных русскими попали и ни в чем не повинные отец и братья шляхтенки. И теперь нет ей с царем Петром места под одним солнцем. Каким образом могли вешать шляхтичей под Варшавой войска страны, находившейся с Польшей в союзе аж с 1686 года, когда был заключен Вечный мир, а Россия присоединилась к войне «Священной лиги» против Турции, а затем вместе с Польшей начала Северную войну — опять же остается исторической загадкой.
Впрочем в этот момент историческое возмущение некоторым образом утихает. Поскольку безыдейную да еще и с налетом мифологии о «дикой России» Анжелику сменяет добротный и идеологизированный патриотический миф, которому отступления от истории все же простительны во имя идеи. Очевидно, что жестокая полячка, это не столько живой персонаж, сколько собирательный образ Польши, ненавидящей Россию жестоко, кое в чем обоснованно, но, по большому счету несправедливо (ибо ненавидеть Польшу у всех трех русских народов оснований не меньше, а может быть и больше). И то, что полячка, неудачно попытавшись убить Петра, (которого спас ценой своей жизни Григорий Ворновов) заканчивает жизнь на виселице, служащей эффектным фоном новой дуэли героев-французов, — вполне закономерно. Да и картина уж больно политически актуальна. Её выход точно совпал с моментом, когда поляки в очередном русофобском припадке стали пионерами в деле размещения американской ПРО. И пророчество скорее всего сбудется, - Польша все-таки закончит на виселице, с расслабленным мочевым пузырем (созатели фильма вообще не поскупились в нем на жестокие натуралистические подробности), как и шляхтенка-всадница.
Второй (и главной) удачей «Слуги Государева» стала эффектная сцена «народной войны». Шведы сожгли деревню Воронова, захватили в плен его самого, убили жену и отца, понасиловали кого могли. Отсидевшейся на сеновале де Брезе эффектно нападает на шведский отряд и пытается друга спасти. Не факт, что у него это получилось бы, но на помощь неожиданно приходят русские бабы с рогатинами. Их расстреливают из мушкетов в упор, колют штыками (на натурализм здесь вновь не поскупились), но они все равно бьют и добивают шведов, как сто лет спустя будут бить под предводительством Василисы Кожиной соплеменников де Брезе… Сцена настолько эффектна, эмоциональна и ярко снята, что её вполне можно поставить в один ряд с лучшими достижениями русского патриотического кинематографа.
После этой патетической сцены охотно прощаешь авторам небольшие вольности, вроде той, что именно нашим героям приписывается честь ранения Карла XII накануне Полтавы. На самом деле Карл был ранен не ночью, а не днем, в ходе перестрелки с казачьим разъездом (позднее также натолкнувшись на казаков едва не попал в плен Наполеон). Казаков в русской армии по версии фильма удивительным образом нет вообще. Но зато от Полтавы ждешь размаха, достойного Бондарчука с его Бородиным. И жестоко просчитываешься. Более всего Полтавская баталия в «Слуге государевом» напоминает представление реконструкторских клубов. Дело происходит на небольшой полянке, участвует в этом действе от силы человек 500, усиленно старающиеся своими редкими рядами изображать виде противоборствующие армии, насчитывавшие более 40 тысяч человек.
Тут-то и сказывается нерациональность создателей фильма в расходовании десятимиллионного бюджета. Они зачем-то соорудили главной героине-француженке колье, совсем непонятно зачем построили огромный и ненужный французский корабль, зато на батальную сцену, которая объективно более всего нужна и интересна была нашему зрителю, откровенно поскупились. В результате даже глубоко провинциальное сражение при Геттисберге эпохи гражданской войны в США, в интерпретации Голливуда, выглядит намного более масштабно, чем генеральное сражение двух первоклассных европейских армий в начале XVIII века. И не надо говорить, что денег не хватило. Бюджет «Огнем и мечом» Ежи Гофмана составлял 8 миллионов, а батальные сцены в нем несопоставимо более зрелищны.
Сам ход «Полтавского боя» в целом изображен верно и даже относительно понятно для подростка, на которого фильм и рассчитан. Прорыв шведов сквозь редуты, контратака кавалерии Меньшикова, линейное столкновение главных сил, контратака под водительством самого царя (образ Петра, впрочем, сыгран очень слабо, точнее вообще не сыгран, а ходульно прочитан по суфлеру). Не обходится, впрочем, и без грубых исторических ошибок, например по русским войскам исправно палит… отсутствовавшая у шведов артиллерия (у Карла было 4 исправных орудия против 72 пушек у Петра). Такие ляпсусы в военно-патриотическом кино особенно непросительны, поскольку формируют у будущих солдат совершенно ложные психологические установки, — что русские побеждают только героизмом, штыковой атакой и силой воли, а военному искусству и правильному использованию огня (который и сыграл роковую роль в судьбе щведской армии) у нас речи нет, все это дело только европейцев. Надобно сказать, что сталинское послевоенное «военное кино» отличалось как раз исключительным вниманием к точному показу стратегической обстановке и реальных средств борьбы. Например, классический в своем роде «Третий удар», посвященный освобождению Крыма в 1944, полностью отрицающий «горячие» удары в лоб, весь основанный на идее, что противника надо переиграть, а затем уничтожить превосходящей мощью…
Но, все-таки, для нынешнего состояния нашего кино, и в сравнении с предыдущими образцами, можно сказать, что военно-патриотическая линия выдержана в фильме безупречно и ярко. Враги России получают по заслугам. «Варварская» страна торжествует над презирающими её европейцами и сами они убеждаются в том, что в ней куда больше справедливости и благородства, чем в подлой куртуазной Франции. А вот с мировоззрением и психологией авторы по прежнему подкачали. Поскольку наряду с политической и исторической русофобией, существуют еще и довольно отвратительные мировоззренческие установки, прошитые в наше сознание довольно глубоко и нуждающиеся в ампутации. Например, идея, что правильный русский герой, для завершенности своего облика, должен непременно погибнуть, оставив после себя детей-сирот. А вот правильный французский герой, погибнув за фильм раз пять, должен все-таки остаться в живых, и получить вместе с жизнью свободу, «Анжелику», выигранные ею в карты деньги и океанский эротический тур в Америку…. Впрочем, благородный французский герой не может не поделиться со своим русским другом. Он берет на воспитание его детей, учит французскому и… увозит их в Америку. Не правда ли — странное окончание для современного русского патриотического фильма?
Безродная «Анжелика» в этом неожиданном и тем более неприятном финале окончательно торжествует над традициями Алексея Толстого и Владимира Петрова. Впрочем, это не значит, что фильм однозначно плох. Напротив, в нем есть сцены, образы и находки оставляющие сильное эмоциональное впечатление. И есть достаточно успешные попытки «голливудского» киноязыка и его применения в наших целях. Филь зрелищен, увлекателен и проникнут искренней любовью к России и русской истории. Но вот только эта любовь без правильной идеологии и мировидения порой остается кинематографически бесплодной и достойным продолжением великого русского исторического и историко-приключенческого кино этот фильм назвать нельзя. Впрочем, у того кино был исключительно могущественный и проницательный идеологический (а иногда и художественный рецензент). И именно его вмешательство позволило избежать Эйзенштейну, Петрову, Пудовкину, Рому, многих фатальных ошибок. Сегодняшнее наше кино такого рецензента не имеет и художники вынуждены находиться в свободном падении. Вот их и выносит на «Анжелику».
Выступление на секции "Глобальные стратегии православного миссионерства XV Рождественских чтений
Мое выступление будет посвящено стратегии православного миссионерства в средней школе и, в частности, формам внедрения в нее предмета Основы Православной Культуры. Я не думаю, что кого-то из участников чтений нужно будет убеждать в необходимости введения этого предмета и в важности этой темы. Поэтому я от общих деклараций о том, что нам это нужно, и обществу это нужно, перейду к специфике того исторического момента, в котором мы находимся, и к стратегии, которая от нас требуется.
Давно уже замечено, что Россия первой принимает на себя все те потрясения и пертрубации, которые со временем сотрясают всю мировую систему в целом. Причем чем серьезней потрясение, тем больше шансов, что оно будет обкатано на России. Связано это не с какими-то нашими национальными особенностями, а с двумя внешними историческими факторами. Первое - огромность нашей национальной территории. Причем ее фактическая площадь еще удваивается и утраивается когда мы ведем речь о коммуникативной площади. Как говорила Черная королева Алисе в Зазеркалье чтобы оставаться на месте нужно бежать очень быстро, а чтобы куда-то придти, нудно бежать еще вдвое быстрее. Второе – это тонкость того культурного слоя, который образовался на этой истории за столетия, материальная цивилизация в России всегда оставалась слишком непрочной и лишь в немногих исторических точках, таких как Москва, у нас накоплен культурный слой, подобный европейскому. В результате там, где территория компактней, а быт – гуще и плотнее, удары истории амортизруются какое-то время этим бытом. А в России, которая раскатана по пространству тонкой пленкой, рвется все очень быстро и мы первыми оказываемся то в ХХ веке, то в XXI.
И в нашем веке Россия первой столкнулась с той проблемой, которая, как уже сегодня ясно, не миновала и не минует никого — с кризисом государства как политической формы. Того государства, которое англичане и американцы называют «state». Эта политическая форма является достаточно специфическим изобретением западного, европейского мира в начале его постхристианской эпохи – нового времени. В эту эпоху – XV-XVI веках в Европе произошла грандиозная мировоззренческая революция, одной из составных частей которой стало представление, что идеальное общество возможно построить усилиями человека здесь, на земле, и оно не нуждается ни в какой высшей небесной санкции. И возникло современное государство, как единое политическое тело, которое не нуждается в признании со стороны церкви, каких-либо человеческих корпораций, которое объединяет всех людей на определенной территории и контролирует все стороны их жизни. Это государство создало определенные органы контроля за разными областями жизни общества – это регулярная армия, полиция, исправительные учреждения, система государственных финансов для контроля над экономикой, система парламентаризма для контроля за политической активностью (да-да, именно так, парламенты существуют не для того, чтобы общество контролировало государство, а прежде всего для прямо противоположного), бюрократию для тотального контроля над всем. И государственная система образования, система которая производит гражданина этого государства, с его культурной идентичностью, с его знаниями, подходящими для функционирования в этой бюрократической системе, — это одна из важнейших, краеугольных функций современного государства. Не случайно, например, исследователи национализма говорят о том, что современные нации созданы армией и школой, как двумя фабриками по «стандартизации» гражданина.
Государство-Левиафан, которое всецело охватывает человека, формирует его и за него отвечает – это великая утопия, в некотором смысле антихристианская утопия. Однако именно благодаря этой утопии, а не какому-то мифическому капитализму, европейцы смогли покорить весь мир и создать современную мировую систему. ВИ вот сегодня эта утопия в колоссальном кризисе, который отмечают наиболее дальновидные социальные мыслители по всему миру. Государства оказываются неспособны выполнять всю совокупность взятых на себя обязательств и функций, в частности потому, что сумма взятых государствами обязательств значительно выше их возможностей. Бюрократия, принцип которой состоит в передвижении бумажки, начинает разваливаться под воздействием современных информационных сетей, которые передают информацию мгновенно и тем самым нарушают технологическую стройность управления. Современная армия, во всем мире кроме Китая, перестала быть гражданской школой, а школа не справляется созданием «стандартного гражданина», слишком много побочных влияний. Огромное число людей во всем мире, прежде бывших «гражданами», полноценными частями социальной системы, в том числе и системы соцобеспечения, попросту выбрасывается сейчас за пределы социума, буквально на улицы. В США с начала 2000-ных число бездомных в крупных городах растет на 12% в год. Новая бедность и новые бездомные, - это сегодня проблема не только России, а в чем-то и не столько России.
Самые слабые государства третьего мира уже коллапсировали. Самые сильные государства западной системы, такие как США, занялись экспортом своих проблем вовне, фактически формированием неоимперий. Держатся пока в основном те государства, которые как Япония и Китай представляют собой синтез state и традиционных патерналистских режимов. Такие режимы не исключают существования социально солидарных корпораций помимо государства, опираются на своеобразную новую общинность. В России такой синтез был уничтожен 90 лет назад, в феврале 1917, в советский период он вновь был достигнут в эпоху так называемого «застоя», когда в СССР возникло своеобразное неотрадиционное общество в симбиозе с социальным государством. Но затем в России это социальное государство рухнуло, - а мы приняли это за «крушение коммунизма». Мы уже почти два десятилетия живем в той реальности, в которую вступают только западные государства и можно сказать за это время кое чему научились.
Как я уже отметил, одна из составных частей кризиса государства – это кризис школы. Советская школа стояла в своем развитии очень высоко. Во-первых, как общеобразовательное учреждение. Во-вторых, как достаточно гуманная воспитательная система. При всей нелюбви школьников учиться, вряд ли кто-то из тех, кто окончил советскую школу, мог бы изобразить ее так, как «Пинк Флойд» и Алан Паркер в известном фильме «Стена» изобразили школу английскую, или как Селинджер изобразил американскую. Однако мы видим как эта школа как государственный институт разваливается и, мало того, её искусственно разваливают или не дают развиваться.
Например – я на днях заходил в школу, где много лет преподавал. И узнал интересный факт, оказывается по новым схемам финансирования школ, деньги выдаются минобразом на поголовье учеников, да еще и с дополнительным условьицем, - чем больше учеников в классе, тем выше оплата. В условиях безумного демографического подъема такое требование еще было бы если и не понятно, то хотя бы объяснимо, но в условиях демографического спада, в условиях, когда обещанные нам президентом новые дети пойдут в школу только при преемнике преемника, это требование попросту издевательство. Это попытка перекрыть любые пути к интенсификации образования, к тому, чтобы с отдельным учеником занимались более тщательно. А с другой стороны. Это попытка вытеснения и ликвидации «неперспективных» маленьких школ в провинции, то есть попросту лишения жителей небольших деревень образования. То есть это удар и по верхним, интенсивным, и по нижним – провинциальным этажам нашей школьной системы, это сброс социальных обязательств государства.
Я уже не говорю о падении качества самой работы учителей, когда история преподается пожилыми тетушками по их студенческим конспектам тридцатилетней давности, Я не говорю и о падении качества учеников, произошедшем за счет того, что семья, которую западные социологи точно в насмешку именуют «демократической семьей» попросту сбросила с себя воспитательные и образовательные обязательства. Сбросила до такой степени, что мы утратили канал коммуникации с детьми на уровне элементарных культурных кодов и понятий. Сегодня уже приходится давать сноску объясняя, кто такие Робинзон Крузо и Д` Артаньян. Завтра, пожалуй, теми же темпами, мы дойдем до непонятности сказки о репке и колобке. При этом, я еще раз хочу подчеркнуть, что речь идет не просто о предмете нашего вечного российского нытья о том, что все не так и всюду жулики. Мы имеем дело не с локальным российским, а с общемировым социальным процессом. Просто у нас он идет с опережением и в острой форме и мы, с другой стороны, первыми приобретаем необходимый опыт и находим лекарства от новых социальных болезней.
И вот после этого некороткого введения я хотел бы не очень длинно сформулировать ту стратегическую ситуацию, в которой оказалась сегодня Православная Церковь в России перед лицом кризиса государства и школьного образования как его составной части. Во-первых, этот кризис в значительной степени возвращает Церкви Ее прежнее и законное высокое место в обществе. У меня есть социально-философские основания думать, что в будущем это место будет еще выше, чем сейчас, что ближайшие века будут веками не миров-экономик, как сейчас, а миров-церквей, но это отдельная тема, о которой сейчас не время говорить. Но кризис государства-state как тотальной, всеобъемлющей и подменяющей собой многообразие человеческих сообществ структуры, должен, если, конечно, не произойдет полного распада, вести к формированию новой политической системы, в которой правительство опирается на различные сообщества и работает с ними. И разумеется растет влияние Церкви как сообщества, объединяющего нацию даже в отсутствие государства, даже в ситуации, когда государство было как в 90-е денационализировано. Другими словами, я хочу сказать, что именно Русская Православная Церковь является и будет являться основным «страховочным механизмом» русской нации в условиях, когда современное государство новоевропейского типа переживает кризис, а государственность самодержавного типа, исторически характерная для России, еще не регенерировалась, не нашла свою формулу.
В области образования эта страховочная роль Церкви должна заключаться в том, чтобы принять на себя по настоящему масштабную ответственность за его судьбу. Сегодня, в борьбе за «основы православной культуры» мы находимся в странном положении, когда пытаемся привязать наш огромный церковной ковчег к слабосильному пароходику, которым сегодня стала государственная система образования. Мы пытаемся в целях воспитания церковного ответственного человека использовать систему, созданную для воспитания ответственного гражданина, не учитывая, что она уже и с этой последней функцией не справляется. Мы, при этом, приводим защитительные аргументы, что Основы Православной Культуры позволят школе справиться и с задачей воспитания гражданина значительно лучше. Но это не защитительный, это наступательный аргумент. И Церкви давно уже пора не просить у чиновников, в частности у одиозного Фурсенко, разрешения преподавать основы православной культуры, а требовать этого и внедрять их явочным порядком. Тем более, что как фактор власти наша Церковь потенциально более сильна, чем минобраз. И для церковной миссии в школе следует использовать властные рычаги – контакты на высшем уровне, на уровне губернаторов, законодательных собраний, мэров, влиятельных местных лидеров, а не нежизнеспособную чиновничью вертикаль, которая фактически уничтожает школу.
Введение не мытьем так катанием Основ Православной Культуры – это одно из немногих лекарств, которые действительно способны школу излечить. Во-первых, потому, что в этом случае нет и не может быть никаких «конспектов тридцатилетней давности». Священники, способные преподавать этот предмет, и учителя-энтузиасты, готовые это делать, войдут в школу с очень сильной, очень интересной дисциплиной гуманитарного цикла, которая, особенно если само церковное сообщество будет не зевать и обеспечит их необходимыми материалами, будет стоять на новейшем методологическом и методическом уровне. А наша православная интеллигенция, как бы мы самокритично сами к себе не относились, стоит на значительно более высоком уровне, чем аналогичная интеллигенция светская.
При этом, тот факт, что в умах современных школьников образовались некие существенные пустоты тоже, как ни странно, на пользу развитию православного образования. Эти пустоты можно чем-то заполнить. Авраам, Апостол Павел, Святой Георгий, Мария Египетская, Александр Невский, вполне могут заполнить ту пустоту, которая осталась от Робинзонов и Д`Артаньянов. Мы можем получить нового русского человека, у которого, как когда-то давно, образы священного писания и предания, прошиты на «нулевом» уровне его культурного и социального опыта, а не вбиты, как у большинства из нас, на культурный чердак в зрелом возрасте, когда места уже почти не осталось. Эти пустоты заполнит либо православие, либо всевозможная нечисть из компьютерных игр и всевозможная сволота из популярных боевиков.
Наконец, мы значительно отстаем в работе по созданию альтернативных систем образования, поскольку у нас их слишком поспешно обвинили в создании «православного гетто». Такая опасность ухода в гетто есть, если ставить себе цель учить детей воцерковленных родителей. Но у альтернативных образовательных систем совсем другие перспективы, они связаны со все той же тенденцией распада общего образования и замены ее системами корпоративными, когда каждая общественная корпорация обучает своих членов. И здесь нам мог бы пригодиться опыт католической контрреформации, опыт иезуитов, создавших лучшую в истории систему корпоративного образования, которая привлекала отнюдь не только фанатичных католиков и сторонников ордена, а даже и иноверцев, стремившихся к получению качественного образования. У нас в Православии орденов нет, соответственно нет и внутрицерковных корпораций, которые взялись бы за это дело. Значит оно должно быть общецерковным. Практически каждой епархии нашей Церкви по силам создать хотя бы одну образцово показательную школу, которая была бы подлинным образовательным лидером региона, давала бы не просто православное, а блестящее общее образование, была бы кузницей кадров, образовательных технологий, и центром, собирающим местную интеллигенцию. Вне Москвы это еще важнее чем в Москве. В этом смысле прямой подход, завоевание позиций в государственной системе и заод с тыла – создание альтернативной системы, должны органично дополнять друг друга.
Итак, Церковь на мой взгляд, должна подхватить распадающуюся систему государственного общего образования и помочь сохранить ее для нации. В противном случае, тенденции нашей эпохи приведут к тому, что огромные массы людей будут попросту выброшены из этой системы вообще, создадут обширный асоциальный слой. В конструкции грядущих политических систем, которые придут на смену современному государству резко возрастет роль общественных корпораций не являющихся частью так называемого «гражданского общества», не являющихся частным элементом этого государства. Напротив, само правительство должно будет искать в этих корпорациях опору. И если Русская Православная Церковь сможет охватить собой и социально интегрировать тех, кто выброшен из социальной структуры кризисного государства-state, то значительно повысятся шансы, что само государство этот кризис переживет, и приобретет исторически адекватную для России форму. Форму самодержавного имперского государства, которое является политической функцией такого сообщества, как Православная ЦерковьИменно таким было русское государство в допетровский, а во многом и в послепетровский период, и это не мешало ему быть ни мощным, ни эффективным.
Альтернатива этому развитию событий достаточно кошмарна – это торжество того, что я предложил бы назвать «зоополитикой». В свое время представители будапештской школы марксистской социологии Ференц Фехер и Агнесса Хеллер предложили очень точное обозначение для той метаморфозы, которую приобретает политика в современном западном мире – это «биополитика». Политика, в которой основными политическими субъектами становятся биологические группы и страты – раса, пол, группа соединенная определенными физическими особенностями, например инвалиды или ВИЧ-инфицированные. Затем к этим биополитическим группам прибавились защитники прав животных, экологи – то есть, так сказать, защитники прав деревьев. Консервативные силы ответили на это поднятием проблемы биоэтики и борьбой против генетических экспериментов. Опять же не время сейчас обсуждать почему так произошло, но деградация социально-политических групп и напор биополитических – это наблюдаемый факт.
В России создать биополитические группы очень сложно из-за неясной выраженности биологических различий, исключительной сложности их трансформации в полноценный конфликт, а без конфликта нет и политики. Но у нас есть силы, которые усиленно пытаются это делать, в результате чего получается не био, а зоополитика. Поскольку для провоцирования конфликта нужно человека превратить в животное, оскотинить. Оскотиниванием является и современная нелегальная миграция в Россию, когда она осуществляется в скотских и хуже скотских условиях, когда приезжие, асоциалы, вырванные с родины, оказываются в положении животных. Таким же оскотиниванием оказывается и борьба с этой миграцией, когда бороться с этими людьми, превращенными в животных, предлагается животными мерами. Или когда русских, историческую нацию, культурное сообщество, Церковь, цивилизацию, предлагается рассматривать как биосоциальное сообщество, как популяцию… Но поскольку тысячелетий истории с себя не скинешь, то методом этой биологизации предполагается опять же оскотинивание, трансформация политики в зоополитику с ее похабщиной, с ненавистью к самой русской истории как к истории «татарской» и всё такое.
Идеологи этой зоополитики не случайно рассматривают Православную Церковь как главного врага. Дело в том, что Церковь это единственное сообщество, которое обладает более высокой социальной организацией чем переживающее кризис государство, которое играет на повышение, а не понижение, зовет вверх, а не вниз. И по мере сброса государством обязательств, высвобождения асоциальной массы, остается единственная развилка – либо в Церковную агиополитику, либо в клановую зоополитику. Сегодня главными вербовочными пунктами зоополитики являются улица, школа не как образовательное учреждение, а как молодежная тусовка и Интернет с его безответственным виртуальным общением. Как минимум в школе Церковь может вступить в успешную борьбу, содействовав реанимации воспитательной, образовательной и социальной функции школы. Но для этого не надо ждать разрешения чиновников, все равно мы его не дождемся. Как справедливо заметил на днях Петр Мамонов «Самим нужно что-то делать».
Некоторое время назад я написал небольшой текст, посвященный технологии управляемой смуты, так же известной как "оранжевая революция" и т.д. и содержащий, в частности, краткий разбор теории Шарпа. Вообще-то, я уже года полтора как обещал одному издательству книгу "Анти-Шарп", но обещания, увы, пока не выполнил. Но для лучшего понимания дискуссии об оранжизме этот текст может быть полезен.
«Ненасильственные революции»: технология управляемой смуты
«Ненасильственные революции» стали новостью и даже своеобразной модой последних десятилетий. В начале 1980-х ненасильственные выступления польской «Солидарности» использовались для подрыва целостности «советского блока», но тогда эти выступления были раздавлены вооруженной силой самими же поляками, когда появилась угроза ввода советских войск. В 1989-91 технологии ненасильственного переворота, «бархатные революции», использовались более успешно — в тех странах, где коммунистические режимы не пошли на добровольную самоликвидацию.
Тогда стали очевидны многие характерные черты этой формы революционного переворота — каранавальный характер, ориентация на средства массовой информации, прежде всего — на телевидение, применение довольно специфической технологии «ненасильственного насилия», а иногда и прямое провоцирование властей на насильственный ответ, который выставляет их в глазах общества «кровавыми убийцами». Характерной чертой «ненасильственной революции» было и то, что она осуществляется в стране с ограниченным международным суверенитетом, зависимой от международного общественного мнения и позиции внешнеполитических партнеров.
С наибольшей ясностью эти черты проявились в «цветных революциях» начала 2000-ных годов — в Сербии, Грузии, Киргизии и на Украине. Каждый раз ликвидации подвергалась мнимая «диктатура», похожая на настоящую диктатуру не больше, чем страус на льва. Предлогом выставлялись предполагаемые «фальсификации» на выборах. Под воздействием коктейля из массовых протестных выступлений, давления медиа и западных стран и, наконец, паралича самой власти, свергаемый режим уходил, а пришедшая оппозиция провозглашал ориентацию на «истинную демократию» и более тесную интеграцию в западные глобальные структуры.
Таким образом, современная «ненасильственная революция» может быть определена, как политический переворот, направленный на частичную ликвидацию суверенитета страны и её тесное встраивание в структуру мировой капиталистической системы на «постмодерном» этапе её истории.
Характерной чертой «ненасильственных революций» является то, что они предполагают прежде всего сворачивание суверенитета страны, которая подвергается соответствующему воздействию. Этим они отличаются от революций нового времени, которые передавали суверенитет от короля или императора народу. Очень характерна в этом смысле позиция одного из ведущих теоретиков ненасильственных революций американца Джина Шарпа.
Шарп обосновывает необходимость ненасильственной революции предельно просто: Силовые действия приводят к централизации, а ненасильственная борьба способствует демократизации. Насилие – это плохо, потому что это ведет к формированию факторов и источников силы, ведет к укреплению того или иного разряда государственности, в то время как ненасилие это хорошо, потому что оно ведет к децентрализации.
Принципиальный тезис, на котором настаивает Шарп состоит в том, что всякая государственность, включая тот тип государственности, которую он называет диктатурой, основана на лояльности, на сотрудничестве, основано на солидарности его граждан. Государство держится не потому, что оно заставляет себе подчинятся при помощи штыков. И задача революционеров, по мнению Шарпа, состоит в том, чтобы разорвать эти связи, разорвать ткань общественной солидарности, на которой стоит и сильный и слабый политический режим.
Шарп выражает больше всего опасений, что какая либо из «демократических сил» пойдет на переговоры с «диктатурой». Потому что переговоры с политическими силами - это поиск определенного консенсуса, задаваемого в национальном поле. Точно также Шарп опасается вмешательства военных в процесс революции пусть даже на стороне самих революционеров, пусть даже в форме прореволюционного военного переворота. Потому что вмешательство военных угрожает «новой диктатурой». На практике это означает, что те технологии, которые предлагаются здесь, в этом тексте, в этом пособии революционера, они выстроены таким образом, чтобы ни в коем случае на месте разрушаемого прежнего государственного субъекта не возник новый суверенный государственный субъект. Государство в котором произошла ненасильственная революция не должно получить нового центра власти взамен прежней.
Шарп утверждает, что если машинисты паровозов будут буквально выполнять инструкции, то скорость прохождения составов по железной дороге ослабеет, и соответственно ослабеет диктатура. Гражданину страны предлагается принять в качестве методов политической борьбы методы саботажа. Можно придумать даже еще более сильный пример — если врачи скорой будут работать спустя рукава и «строго следуя инструкциям», то смертность в стране вырастет и позиции свергаемого режима опять же пошатнутся. Другими словами, Шарп и другие технологии «ненасильственных революций» предлагают не что иное как технологию управляемой аномии, управляемой смуты, ведущей к фактическому распаду общества как целостности.
Но после того как борец с диктатурой применит подобные методы против своего государства, он уже никогда не будет её нормальным гражданином. Он уже никогда не будет лоялен ни к одной из существующих в этой стране властей. Этим он кстати сказать отличается от повстанца, от партизана или вооруженного мятежника, т.е. от лиц, которые применяют вооруженную технологию сопротивления политическому режиму.
Вооруженное сопротивление всегда строиться на одном и том же принципе. Это выстраивание параллельной иерархии сверху донизу. Это создание наряду с государством-1, государства-2. Но государство-2 устроено по той же самой дисциплинарной схеме, что и государство-1. Правительство повстанцев войдя в столицу автоматически превращается в правительство государства. Штаб «ненасильственных революционеров» захватив власть автоматически преобразован в правительство не может. Для Сербии, Грузии, Киргизии и Украины начался период политической и экономической дестабилизации, которую на Украине удалось притормозить только с фактическим реваншем тех сил, которые были отстранены от власти «оранжевыми».
Технологии управляемой смуты, применяемые в ненасильственных революциях, строятся на одной предполагаемой хитрости, на своеобразном «социальном хакерстве». Предполагается, что в то время как граждане отказывают государству в повиновении, перестают поддерживать социальные связи, необходимые для нормального политического функционирования общества, само государство не отказывается и не может отказаться от своих обязательств перед ними.
Революционеры опираются на незыблемость классической нормы, которую русский философ Владимир Соловьев передает так: «никакое действие преступника не может упразднить безусловных прав человека». Поэтому они предполагают, что в ответ на свои действия, которые хотя и являются ненасильственными, но от этого не теряют противоправного характера, они будут в лучшем случае задержаны, может быть избиты (эти побои можно с гордостью будет продемонстрировать в эфире западных телеканалов), но своих основных гражданских прав они не лишатся, милиция по прежнему будет обязана их защищать от грабителей, скорая приедет по вызову, в тюрьме им предоставят адвоката и т.д. Там, где эта схема не срабатывает, как она не сработала в 1989 году в Китае или в 2005 году в Узбекистане, власти которых подавили революции силой, «ненасильственная» технология тоже дает сбой.
Поэтому в ответ на «ненасильственное» воздействие со стороны мировой капиталистической системы, государства, стремящиеся сохранить полный суверенитет, разрабатывают технологии противодействия управляемой смуте.
Первая из этих технологий, которую можно обозначит как «обратная делегитимация» состоит в том, что отказ от поддержки социальных связей становится взаимным. Если революционеры не признают государства, отказывают ему в легитимности, отказываются, пусть и ненеасильственно, подчиняться закону, государство взаимно отказывается от обязательств (юридических, социальных, экономических) по отношению к ним. Обе стороны в этой ситуации реализуют модель «выхода из подданства», временного лишения гражданства тех, кто сам от него фактически отказался.
Вторая технология — встречный протест. Особенностью «ненасильственнх революций» является то, что они производятся активным меньшинством, иногда при пассивности, а иногда даже против воли большинства. При этом предполагается, что действия революционеров не встретят в свою очередь протеста, что к ним не будут применены те же ненасильственные, но формально противоправные меры воздействия, которые они применяют сами по отношению к государству. Революционерами предполагается, что «неасильственное шествие» не может быть блокировано другим, лояльным по отношению к режиму, что революционеров не закидают тухлями яйцами, как они закидывают чиновников и т.д. Как только все эти допущения революционеров опровергаются, когда они сталкиваются с гражданским протестом против своих действий, технологии революционеров начинают пробуксовывать, как они пробуксовывали и прежде, когда некоторые насильственные революции XIX века во Франции или Германии сталкивались с противодействием лояльных властям структур «гражданской гвардии».
Было забавно прочитать в ЖЖ сразу у нескольких «националистов» совершенно интеллигентские под-бки на тему «Дня трубопроводных войск», который должен быть "главным праздником Эрефии". Вот обижаются на меня люди, что им тыкают в глаза деградацией националистов в обыкновенную паршивую диссиду. Но обижаются несправедливо. Процесс эмпирически наблюдаем. Причем во всех областях. Это вообще печальный факт - смерть русского национализма, в очередной раз так толком и не успевшего родиться. "Этнический" дискурс полностью разошелся с патриотизмом, с элементарным уважением к своей стране, к её прошлому, истории, к её бывшему и будущему величию.
Разумеется, трубопроводные войска не имеют никакого отношения к коммерческим газо- и нефтепроводам. Их функция совершенно в другом – в эпоху массовых механизированных армий обеспечивать четкую доставку горюче-смазочных материалов в войска. Чтобы машины ездили, танки наступать могли, самолеты да ракеты вовремя заправлялись. Но на всё это, на элементарное уважение к тем, кто обеспечивает обороноспособность страны, наших национал-анархистов уже не хватает.
Впрочем, - какая, нафиг, страна. Главный враг у наших национал-анархистов теперь, как известно, не американцы, не евреи, не Чубайс и даже, на самом деле, не Путин, а «Газпром» и «Транснефть». Поскольку если бы вдруг все трубопроводы в РФ в одночасье взлетели на воздух, тут и наступило бы для русского народа немедленное счастье. Вместо того, чтобы ненавидеть то, что плохо и любить то, что хорошо, интеллигентское сознание производит обычную инверсию — начинает ненавидеть то, что хорошо, и с некоторым сочувствием относиться к тому, что плохо.
Наша нефтегазовая отрасль, это одно из немногого, что в РФ хорошо. Поскольку именно благодаря ей значительная часть публики, в том числе и самих национал-анархистов, не ходит с вспухшими от голода животами и цинготными деснами. Какой отсюда должен быть вывод? Казалось быть очевидный. Улучшить то, что плохо, а то, что хорошо поставить, как говорилось в старые добрые времена, на службу народу. В общем как это делается хорошо известно во всем мире и особой фантазии не требует. Что наша национал-анархистствующая интеллигенция делает вместо этого? В виду того, что за минирование трубопроводов можно и загреметь, остается лишь мечтать об этом и подхихикивать над трубопроводными войсками…
Сколько в этом действительной любви к собственной нации, а не ненависти ко всему живому, включая и русских – каждый может судить сам. Но надо понимать, что ненависть к «сырьевой экономике» современной РФ со стороны националистов — вещь глубоко ложная и подлая, полная неуважения и к своей стране и к её истории. То, что в эру чудовищного национального кризиса, Россия неожиданно смогла очень быстро очухаться и возвратить себе хотя бюы часть позиций в мире за счет сырья, а не деградировать до уровня Сомали – это колоссальный стратегический успех. Причем основу этого успеха заложили не Путин, и даже не Сталин, и даже не Петр I а Иван III, да Иван Грозный, да Михаил Федорович и Патриарх Филарет.
Дело было так. В Начале XVI века были в тогдашней Европе три страны, находившихся примерно на одинаковом уровне развития. Не такие богатые и красивые как Франция, не такие развитые, как горолда Северной Италии и Фландрии, а так – хорошие середнячки, с достаточно сильным государством, властью и основательными амбициями. Это были Испания, Англия и Россия. Испания только что закончила реконкисту Пиренейского полуострова у арабов, Англия вышла из чреды гражданских войн и начала худо-бедно наводить порядок, Россия обрела государственное единство и начала потихоньку подвигать соседей – например Литву, захапавшую немало русских земель. И эти три страны выбрали три совершенно разных модели развития.
Тут надо понять – что такое развитие. Не всякое человеческое общество способно развиваться. Наиболее примитивные, поставленные в экстремальные хозяйственные условия общества (в полярных районах, в пустынях, в джунглях), изменяются крайне медленно и неохотно, возникающие в них изменения носят случайный характер. Но большинство человеческих обществ развивается, то есть накапливает изменения, обирает из них наиболее полезные, стремится к переходу количественных изменений в качественные. Например, каждое общество, если ресурсы не достаются ему невыносимым перенапряжением усилий, стремится в той или иной степени накапливать излишки и, в определенный момент преобразовывать их во что-то более стоящее. Демографический рост, дающий прибавление в рабочей силе, преобразовывается в освоение новых хозяйственных площадей. Излишки продовольствия, возникающие в результате такого освоения, позволяют профинансировать масштабное общественное строительство – например храмов, или обеспечить большее количество ремесленников, что ведет к развитию ремесла.
В общем, развитие, - это преобразование количества социальных достижений в качество. Однако формула преобразования у каждого народа совершенно разная. В затронутом нами случае, каждая из стран получала определенные излишки ресурсов – у Испании, благодаря ограблению Нового Света, они были наиболее впечатляющими, у Англии благодаря торговле и России благодаря развитию сельского хозяйства и промыслам Севера (прежде всего пушному и солеваренному) — более скромными.
Тем не менее, к началу XIX века Испания оказалась далеко позади и Англии и России, поскольку её дворяне, гранды, вкладывали деньги, прежде всего, в роскошь, а короли тратились на бесплодные европейские войны. Промышленность в самой Испании не только не развивалась, но и деградировала. В итоге колонии, за счет которых Испания неплохо жила какое-то время, были у нее в начале XIX века попросту отобраны англичанами спомощью Боливара и компании. Англичане, пользуясь тем, что благодаря своему флоту они находились в безопасности на Британских островах, всё что смогли вложили в промышленность, в заморскую торговлю и превратились в экономических лидеров Европы. XIX век был веком мировой гегемонии Англии, бывшей, прежде всего, гегемонией экономической.
Русские, как только излишки ресурсов у нас появились, сосредоточились, прежде всего, на безопасности — вдоль границы с Великой Степью были созданы превзошедшие длинною Великую Китайскую Стену «засечные черты», перекрывшие дорогу разбойничьим набегам крымских татар и других степняков на центральную Россию. По западным границам создавались мощные крепости, такие как Смоленск. Военная и организационная структура русского общества неуклонно совершенствовались и к середине XIX века Россия была безусловным военным лидером не только Европы, но и мира. Однако во второй половине XIX века это лидерство пошатнулось, поскольку для его сохранения требовалась высокоразвитая промышленность, которая у англичан была, у французов и немцев была, а у русских – нет, точнее развивалась медленно. Таким образом, в XIX веке три страны, начавшие с одинаковых стартовых позиций расположились так. Впереди Англия, которая всё вложила в торговлю и промышленность, в создание мировой капиталистической системы, позади Испания, которая все вложила в непоймешь что, посредине Россия, которая все вложила в безопасность и территориальное расширение. Она была недостаточно сильна, чтобы всех прижать, но и недостаточно слаба, чтобы кто-либо смог прижать её.
Однако вот, прошло еще полтора века. На дворе начало XXI. Ну и где ваша Англия? Где, я вас спрашиваю? Английские инвестиции в развитие капитализма оказались выгодными только на средней дистанции, на большой они для самих англичан оказались проигрышными. Созданная ими капиталистическая система Англию использовала, пережевала и выплюнула в середине ХХ века как третьеразрядную страну, не обладающую ни необходимой военной мощью, с устаревшей индустрией. Никакой принципиальной разницы между местом в мире сегодняшней Англии и местом сегодняшней подтянувшейся Испании – нет. То есть — есть — в мелочах. Англичане получают некоторую ренту со своего былого место в мире. Дипломатический престиж, ядерное оружие, Содружество, которым заменена империя.Главное, они додумались на вершине своего могущества сделать достаточно серьезные вложения в культуру, которые позволяют надеяться на то, что в XXI веке англичане будут торговать образованием и эксклюзивными культурными товарами, вроде Гарри Поттера… Но сравнивать мировое влияние Англии с мировым влиянием даже Путинской России, не говоря уж о СССР после войны или при Брежневе, попросту некорректно. Сегодня Россия держит Англию за горло теми самыми трубопроводными войсками, а не наоборот.
Говорить об Америке, к которой перешло лидерство в капиталистическом мире, пока некорректно. Она начала не в XVI веке, а на два с половиной столетия позже. И куда её кривая вынесет еще через двести лет покамест неизвестно. Уже то, что происходит с нею сейчас – и то не сулит ничего хорошего. Но это вообще отдельная тема.
Так или иначе, выяснилось, что на дистанции в 500 лет, инвестиции России в территорию и безопасность были более выгодными, чем инвестиции Англии в торговлю и индустрию. Конечно, «что бы мы ни делали, получается автомат Калашникова». Но, зато, пока этот Калашников, и простой и ядерный у нас есть, у нас всегда есть то, что мы можем продать – будь то энергоносители, будь то что-то еще, что мы сможем извлечь из своей завоеванной некогда силой оружия территории, будь-то, наконец, безопасность. Одна из наших ошибок состоит в том, что мы вообще недооценили безопасность, как ресурс, который можно продавать на внешнем рынке. За услуги в области обеспечения международной безопасности, которые Россия систематически предоставляет Европе и миру с середины XVIII века мы брали слишком дешево, а иногда и себе в убыток. Если бы сегодня наши нефтедоллары всерьез инвестировались бы в армию, спецслужбы и дипломатию, так, чтобы Россия смогла бы создать по настоящему непрошибаемую систему безопасности и ядерную, и обычную, и дипломатическую, то когда нефтедоллары кончатся, мы могли бы сменить экономическое позиционирование и наконец-то получить достаточно много за то, чем нам все равно приходится заниматься.
Но уже и то, что есть, тот факт, что Россия после распада государственной территории, уполовинивания населения, предательства верхов, экономического краха и вообще полноценной национальной катастрофы через 15 лет вновь играет одну из ключевых ролей в мире — это результат не какой-то феерической и непостижимой мудрости Кремля и лиц в нем обитающих, а результат верных решений тех, кто обитал там на 500 лет раньше. Они задали такую модель развития, при которой мы можем конвертировать свою территорию и военную безопасность в деньги и влияние. Речь тут идет об общем и универсальном историческом законе — чем больше твоя территория, тем с большей вероятностью на ней окажутся те или иные ресурсы, которые востребованы сегодня в мире. И тем с большей вероятностью в случае смены типа наиболее востребованных ресурсов, у тебя окажется и этот новый тип. Вот никуда от этого примитивного до одури золотого правила не деться
Нефть и газ – только одна из частных формул этой конвертации территории в деньги, поскольку сейчас именно на них повышенный спрос. Раньше был хлеб, в будущем будет еще что-нибудь. И тому, что дело сложилось именно так надо радоваться. И «трубопроводными войсками» искренне гордиться, поскольку они объективно упрочивают наше положение в качестве обладателей уникального ресурсного резервуара. И вообще войсками надо гордиться, поскольку без войск у нас не будет ничего. Вообще ничего. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Ни государства, ни нации, ни денег, ни детей. Так что с «днем трубопроводных войск» и в самом деле лучше было бы друг друга поздравить. Но искренне и от всей души.
P.S. И в довесок.
Нефть Москвы – главный источник угрозы для Америки
Разведсообщество США считает, что цели Кремля не соответствуют целям западных институтов,
Российские нефть и газ, как в свое время ракеты и бомбы, несут угрозу интересам США и Запада. Такой оценкой в духе холодной войны поделились в конце минувшей недели с Конгрессом высшие руководители разведслужб США. В самом Конгрессе утверждают, что в российско-американских отношениях все более накапливаются «негативные тенденции».
Была Россия-СССР.
Были у нее геополитические конкуренты, которые приложили некоторые усилия,
чтобы Россию убить.
Для этого они наняли группу наемных убийц, которые убедили Россию-СССР
покончить с собой.
Операция удалась не вполне - выяснилось, что у выжившей России-без-СССР
оказался некоторый запас крови для переливания, именуемый нефтью и газом.
В результате Россия-без-СССР выкарабкалась и начали появляться подозрения,
что она с убийцами и заказчиками может, пожалуй, и расчитаться.
Среди заказчиков начинается серьезное обсуждение вопроса, что надо бы
как-то с Россией-без-СССР разобраться и кровушку-то у нее отобрать.
В этот момент определенная группа людей внутри России-без-СССР
проклевывается группа людей,Ю которые кричат, что перелдивание крови это
не наш метод, что российский режим поступает отвратительно, поступая так,
и что России все равно лучше от этого не будет.
Означает ли это, что данная группа людей претендует на то, чтобы наняться
очередной группой наемных убийц, которая уговорит Россию-без-СССР еще раз
покончить с собой, на сей
раз окончательно?
За одну ночь прочел весьма занятную книгу Александры Латур «Рождение метрополии. Москва 1930-1950». Это собрание интервью с советскими архитекторами сталинской школы, оставшимися в живых к 1990-м, богато иллюстрированное и зачем-то снабженное совершенно идиотическим предисловием с проклятьями сталинизму, бывшими уместными разве что в году 1989, - уже к 1991 и то тон поубавили. Единственное предположение – автор хотела тем самым оправдаться перед грантодателями за то, что получилась фантастическая, совершенно сталинистская по духу книга, из которой неопровержимо следует несколько выводов: первый, - советская архитектура той эпохи была на столь высоком уровне, столь утонченна и своеобразна, что еще не существует инструмента восприятия ни у нас, ни на Западе, чтобы в полной мере это оценить, второй – её «заказной» характер сильно преувеличен – Жолтовский сотоварищи не столько исполняли идеи Сталина, сколько предлагали подходивший ему стиль, и, напротив, недооценивается заказной, «троцкистский» характер, торжествовавшего в 1920-е авангарда, третий – эта архитектура была подлинно национально-русской и, в то же время, подлинно классической, четвертый - то, что произошло после 1955, после начала борьбы с «излишествами» – это настоящее убийство великого искусства, как оно тогда погибло, так его и теперь нет.
Книге не достает объемности общей картины, но зато масса ценных фактов, порой анекдотов. Вроде того, как настоящий черт-с-рогами Посохин обошел настоящего гения Власова в деле строительства Дворца Советов (история цитируется здесь – можно прочесть целиком), предложив перенести дворец в Кремль. Что получилось – все знают. Хотя проект Власова мог бы и хрущевский админ-конструктивизм поставить на должную высоту. Но… Какое время, такие и люди.
И поразила приведенная одним из авторов простенькая, но такая точная фраза Жолтовского: «Создавать новое и некрасивое — это старо как мир. Архитектор должен творить красоту».
Еще удивительная черта, насколько по разному разное время прочитывает одни и те же имена и фигуры, по разному воспринимает их творческое наследие. Прекрасный пример – Чечулин. У практически всех в интервью сквозят пренебрежительные отзывы, - ремесленник, рисовальщик, исполнитель соцзаказа. В этом есть кое-что верное. Смог же он перерисовать довольно безликую высотку в Зарядье, которую, к счастью, не построили, в еще более безликую гостиницу «Россия», которую, к счастью, уже снесли (правда то, что там построят тоже, скорее всего, будет вызывать сожаления).
Но вот какая вещь. Из всех построенных высоток чечулинская на Котельнической — несомненно лучшая, самая живая, самая органичная, самая московская и русская. Почему? Я долго пытался понять и, наконец, рассмотрев фотографии в книжки Латур внимательно – сообразил: она единственная не «квадратная». Только Чечулин из всех «высотников» неожиданно порвал с нагромождением кубов. Гельферейх, поставив на Смоленской кубик на кубике даже не хотел сверху шатра, его ему навязал Сталин. Посохинская площадь восстания – это свалка кубиков. Рудневский Университет – это кубики, выложенные с некоторым порядком и изяществом. «Ленинградская» Полякова – кубики, поставленные один на другой. И только Чечулину удалось с этой кубичностью порвать совсем, заменив её полноценным шатром. Он наиболее точно уловил дух московской архитектуры XVI века с её шатрами и наиболее точно выполнил заказ, создать на новой высоте новую версию тех доминант, которыми прежде были церкви и особенно их шатровые колокольни. Так удачно, как сыграл в игру с шатрами колоколен и с кремлевскими башнями Чечулин, больше не сыграл никто.
У этой высотки нет прямого фасада ни с одной из сторон. При этом построена она по русской традиции на слиянии двух рек и развернута так, что к потенциальному наблюдателю почти всегда будет под углом (чтобы встать к ней строго прямо, нужно было бы смотреть с балкона гостиницы «Россия» и, соответственно, непостроенных средних этажей высотке в Зарядье). И, в то время как с восприятием остальных строений той же серии при взгляде сбоку возникают некоторые проблемы, то дом на Котельнической «играет» отовсюду.
Именно поэтому самые красивые виды «сталинской» Москвы открываются с Таганки и окрестностей. Автор книги не случайно в качестве символа возникшего тогда города (а мы, в пределах Третьего кольца и кое-где за его пределами живем и по сей день в сталинском городе) выбрала именно фотографию с этой точки, фотографию завораживающую Именно в такой Москве я родился, живу и хочу умереть.
О том, что творится с Москвой и архитектурой сегодня все интервьюируемые говорят с единодушным отвращением и презрением. Единственное исключение — В.П.Давиденко, который действующий архитектурный функционер и сам за это безобразие частично ответственен. Но ему, тем не менее, принадлежит мудрая фраза: «Несмотря на все планы развития Москвы и постоянный их пересмотр каждые два года, город строился хаотически. Именно такая хаотичность была и осталась характерной чертой застройки Москвы (подобно средневековым городам Италии) и составляет её главное очарование. Петербург, напротив, отличает регулярность городской застройки. Это совсем другой тип города. По правде сказать, я не замечаю серьезных изменений в характере застройки Москвы за последнее время. Как и раньше, в городе доминирует хаотичность, и это ему к лицу».
Тут верно схвачены две вещи. Во-первых, Москва — это действительно «Третий Рим», в том смысле, что это еще и очень «итальянский» ренессансный город, искусно отстроенный итальянскими возрожденцами. Правда не столько Рим, сколько Болонья, Милан, Флоренция, - другими словами свободные города северной Италии. Нигде, в известном смысле, итальянское влияние не было настолько сильным и структурно определяющим и, в то же время, настолько «непрямым», не диктующим в то время архитектурный канон. В ХХ веке благодаря Жолтовскому влияние ренессансной архитектуры на Москву стало непосредственным и «сталинизм», который по какой-то дури назвали «ампиром» - это новый, уже светский, вне византизма, синтез русских мотивов и итальянской техники. И в этом смысле сталинский стиль и торжество неоклассицизма Жолтовского было предопределено одним — переносом столицы в Москву. Гений места – третьего Рима властно потребовал вновь помножить русское средневековое на итальянское ренессансное и был вполне удовлетворен результатом.
Если бы столица осталась в Петрограде, то в этом случае у нас был бы действительно «сталинский ампир», правда еще неизвестно, имели бы мы в этом случае Сталина или нет. Если бы уехали в любой другой русский город, то был бы «сталинский византизм» в чистом виде, в котором торжествовал бы не русско-итальянский, а русско-византийский синтез, в духе Дмитриевского собора во Владимире… Наша «римскость» в этом смысле очень московская.
Ну и способность Москвы из любого архитектурного мусора сделать конфетку, стоит ему только прижиться – тоже уникальна. Пройдет еще время и даже надругательство над перспективой Красной Площади – Свиссхотел «Красные холмы», и тот будет восприниматься как родное. Но вот что поразительно — сейчас Москве не поставляется даже мусора. При Ельцине строили удивительно много, впрочем – оно и понятно, товарищ Лужков выкладывался и вкладывался в свое будущее президентство.
С тех пор как у руля Путин, в Москве почти не строят. Не строят не в абсолютном смысле, конечно, - но не строят ничего или почти ничего знакового или бросающегося в глаза. Только реконструируют. Даже «донстроевские» поделки заведомо такие, чтобы «не считываться», не цеплять глаза ничем, кроме аляповатых размеров. Интересно, что на смену сталинскому ренессансу рубежа веков вдруг опять вполз безликий конструктивизм. Два года назад появился уникальный шанс – создать «путинскую» эпоху в облике Москвы, создать на месте снесенной неудачной гостиницы «Москва» выразительную. Национальную площадь. Но вот выражать оказалось нечего. Лужков был даже готов отказаться от инвестиций в реставрацию и заняться площадью. Но, испугались «майдана», а главное, оказалось, что нечем заполнить это пространство.
Даже поразительно – Путин уйдет, а ничего в Москве, про что скажут «построено при Путине» не будет, можно будет только сказать «сгорело при…» или «снесено при…». В каком-то смысле это понятно. Путин в этом городе так и остался сущностно чужим. Не провинциалом, а именно выходцем из другого мира, другой метрополии, другого стиля. И Петербург при нем действительно меняется. Пока не возникла эта кошмарная затея с газпромовской елдой, можно было даже сказать, что Петербург возвращается к себе, становится равен себе и своему мифу. А вот Москва существенно терялась, пребывала в полукоматозном состоянии (хотя и выдавала нечто равное себе – скажем новый «Интурист» - это очень московская вещь). Но вот интересно, что будет дальше. Если продолжится власть петербуржцев, а значит и отсутствие в Москве чувствующего её стиль главного заказчика (а ведь еще и Лужков однажды уйдет), — сколько еще Москва выдержит эту архитектурную кому, и что будет происходить, если она её не выдержит?
Этот текст был написан мною еще в конце 2003 года, но, после "зачистки" моего журнала неизвестными доброжелателями он из сети пропал. Однако я считаю его удачным, поскольку он довольно точно характеризует черты индивидуального и группового поведения лиц, которые именуются у нас "интеллигенцией" (в моей терминологии - литераторы") - "литературного процесса". Посему - здесь ему самое место.
История России
ближайших десятилетий, прежде всего - культурная и интеллектуальная история,
будет предопределена борьбой ни на жизнь, а на смерть, двух
культурно-исторических типов: русского литератора (Разумеется,
обозначение "русский" в сочетании с "литератор" имеет не больше этнического
смысла, нежели обозначения типа "русский бизнес" или "колорадский жук".
"Русский" - здесь не национальность, а среда паразитирования.) и русского
интеллектуала.
Русский литератор может быть определен очень просто - это существо,
которое ненавидит других русских литераторов и расходует свою щедро
отмеренную Создателем жизнь на причинение им пакостей в словесной и
какой-либо иной форме.
Русский
интелектуал расходует свою жизнь (которую Создатель, по странной иронии,
отмеривает ему обычно довольно скупо и имеет привычку прекращать досрочно)
прямо противоположным образом, - он старается максимально увеличить
количество таких как он интеллектуалов и содействовать их успеху.
Если ты не являешься русским литератором, то для русских литераторов ты не
являешься человеком, ты вонь подрейтузная, и совершенно им не интересен.
Если в какой-то момент русские литераторы признают тебя "за своего", то
пощады не жди. Они сделают все для того, чтобы ты не смог не то что
нормально публиковаться, выступать на публике, приобретать её восхищение, -
чтобы ты не смог просто нормально жить. Они не простят тебе ни
единого успеха и ни единого промаха. Они будут внимательно читать твои
сочинения, выискивая любой компромат и тут же выливать его на публику.
Конечная цель русского литератора состоит в уничтожении другого русского
литератора.
Если ты не
являешься русским интеллектуалом, то со стороны русских интеллектуалов ты
вправе рассчитывать на покровительственно-человеческое отношение. Если в
какой-то момент русские интеллектуалы признают тебя за своего, то не жди
покоя. Они будут тебя рекламировать друг-другу, хвалить, восхищаться каждым
твоим намеком на мысль. Даже ничего не понимая в том, что ты говоришь - они
все равно будут признавать, что мысль твоя замечательная и будут стараться
её развить. Они постараются оказать тебе протекцию во всем, в чем смогут это
сделать не в [крупный] ущерб себе. Они будут радоваться твоим успехам как
своим и огорчаться неудачей. Русский интеллектуал обычно мало и редко читает
других русских интеллектуалов - ему достаточно того, что они есть. Конечная
цель русского интеллектуала состоит в максимальном размножении числа русских
интеллектуалов.
Причина в разнице поведения русских литераторов и русских интеллектуалов -
понятна. Метод работы русского литератора - подсечно-огневой и экстенсивный.
Русский литератор проедает язык. Иногда русские литераторы сбиваются
в небольшие колонии или стайки проедателей, но и в этом случае внутри
стайки, агрессивной по отношению ко всем внешним, идет бешенная конкуренция.
Метод работы русского интеллектуала ближе всего к методу работы собирающих
свое жилище муравьишек или плетущих паутинку интеллектуальных сетей паучков.
Это производящее интенсивное хозяйство. Здесь всё сгодится, - иногда
даже русские литераторы. Поэтому русские интеллектуалы обычно работают по
одиночке, но, за редчайшими исключениями, не посягают на других русских
интеллектуалов. Уничтожать соседа - значит оголять участок работы.
У русских литераторов русские интеллектуалы пользуются особой ненавистью.
Во-первых, они кажутся русским литераторам русскими литераторами, то есть -
врагами. Во-вторых, в русском интеллектуале русский литератор видит угрозу
своему образу жизни, именуемому "литературным процессом" и состоящему в
поедании собратьев-конкурентов. Поэтому русский литератор набрасывается на
русского интеллектуала с особой ненавистью, выдаваея её за обычное
литературное поедание. Русские интеллектуалы обычно относятся к русским
литераторам как к людям, то есть благожелательно. До тех пор, пока не
осознают, что имеют дело с русскими литераторами, - тогда на лице русского
интеллектуала возникает брезгливое недоуменное возмущение в сочетании с
растерянностью. Он не очень понимает "что с этим делать". Первый порыв -
перевоспитать, обычно проваливается после скорпионьего укуса в пяту. Затем
русский интеллектуал пытается с презрением отойти и игнорировать. Однако
ретирада не может удаться - русский литератор продолжает жалить русского
интеллектуала и намеревается его поглотить. Тогда русский интеллектуал
пытается отбиться, но у него это получается плохо, поскольку он обладает
навыками к плетению, а не к поеданию. Истерзанный русский интеллектуал
отползает в кусты и наконец-то берется за голову и задумывается: "Что
делать", благо думать он умеет неплохо.
Напуганный устрашающим и отталкивающим описанием «русского литератора»
читатель вправе спросить русского интеллектуала – как отличить одного от
другого, да так. чтобы не ошибиться.
В чем, так сказать, выражен «русский литератор»?
Нетрудно сказать.
«Русским литератором», безусловно, не является тот, кто пишет. В стране
всеобщей грамотности пишут все, и нет того гражданина, который не мечтал бы
стать графоманом.
«Русским литератором» является отнюдь не всякий, кто публикует свои
сочинения в периодической печати или официальных и неофициальных
издательствах. Русские литераторы очень хотели бы добиться полного тождества
их множества и множества печатающихся, но это им не вполне удается.
Причина этого несоответствия вполне ясна – русские литераторы, как уже было
указано, стремятся к взаимному уничтожению и, время от времени, в этом
преуспевают. Однако издательство и журнализм есть бизнес, которому постоянно
требуются новые кадры и материалы, а потому, взамен съеденных русскими
литераторами русских литераторов, этот бизнес неизбежно втягивает в себя
некоторое количество молодняка из «населения», который, впрочем, немедленно
втягивается русскими литераторами в их ряды, в целях последующего поедания.
Не совсем закрыт доступ к публикации и русским интеллектуалам – во-первых
потому, что они, обычно, куда более педантичные и стабильные в качестве
авторы, нежели русские литераторы, во-вторых, потому, что у русских
интеллектуалов существует своя минимальная инфраструктура, которая защищает
их от полного поедания. Например, русские интеллектуалы любят и умеют друг с
другом дружить.
Для оправдания сложившегося положения вещей русскими литераторами введено
различение «коммерческой» и «настоящей» литературой. Под последней
подразумеваются те издания, в которых русским интеллектуалам безнаказанно и
почти безвозмездно предоставляется возможность предаваться тому занятию,
которое и отличает русского литератора от русского интеллектуала и от
«населения». Через это занятие русский литератор и конституируется в
качестве русского литератора. Речь идет о Литературном Процессе.
«Русским литератором» является участник Литературного Процесса. Что
такое Литературный Процесс понять не так просто.
На первый взгляд, может показаться, что таковым является процесс написания,
обнародования и последующей рецепции (или же, наоборот, контрацепции) тех
или иных созданных русскими литераторами текстов со стороны других
литераторов.
Именно в таком виде Литературный Процесс описан в знаменитом романе Михаила
Булгакова «Мастер и Маргарита» (история с рукописью Мастера), однако
Булгаков, старавшийся стать русским литератором, но так, несмотря на все
свои недостатки, так им вполне и не ставший, перепутал причины и следствия.
Во-первых, он слишком переоценил материальную сторону процесса, то
есть вопрос о Жилплощади, Дачах и Гонорарах — сторону важную, но не
единственную. Во-вторых, он выразил мистифицированное и христианизированное
представление об авторском тексте, как о некоей священной Рукописи, которая
Не Горит и за которую Травят, точно содержание этой рукописи имеет
какое-либо значение для Литературного Процесса.
Между тем, никакого значения для Литературного Процесса содержание, равно и
форма Рукописи не имеют. Строго говоря, несущественно и её наличие. Вполне
можно быть русским литератором никогда и ничего не написав. Рукопись –
только наиболее удобный повод для инициирования Литературного Процесса.
Сущность же этого Процесса состоит совсем в ином – во взаимном истолковании
участниками процесса (то есть русскими литераторами) друг друга при помощи
особых истолковательных герменевтических процедур, давно уже не принятых в
приличной и уважающей себя герменевтике. Рукопись интересна русским
литераторам в той лишь степени, в которой дает удобный материал для
взаимного истолкования. Методология этой герменевтики применительно к
текстам Священного Писания (то есть первогерменевтики) названа была митр.
Антонием (Храповицким) заблуждением этерономизма (то есть «другого
закона» - буквально, или же «объяснения через другое» - переводя по смыслу).
В одной из лучших своих работ по экзегетике митр. Антоний объясняет что
такое этерономизм следующим образом:
Не из другого источника проистекает и третий род промахов современной экзегетики, который мы назовем этерономизмом. Он заключается в том, что вопреки свойствам семитического характера мы стараемся объяснить всякое душевное движение библейских повествователей из обстоятельств внешней жизни, его самого или окружающих. Так классическое изображение нравственного бессилия и отчаяния грешника в псалме 37-м германские ученые понимают совершенно иначе. Они думают, что Давид был болен и в тяжелом болезненном раздумии решил, что болезнь ему послана за грехи, в которых он и раскаивается. Пусть сам псаломопевец объясняет, что скорбь его происходит, потому что "беззакония превысили главу его", что они-то и составляют его "тяжелое бремя". Пусть он свидетельствует перед Богом, что "Все желания его перед Ним", — наши ученые не слышат его духовного вопля; а ищут лишь медицинских указаний для определения рода болезни, — и конечно не находят. — Следующий 38-й псалом, описывающий тщетную борьбу человека со своими страстями, ученые объясняют так: Давид, окруженный неприятелями, ропщет на Бога. Пессимистический тон Экклезиаста они относят к тяжелым якобы временам Персидского владычества, не допуская его возможности в цветущую эпоху Соломона. Им остается по той же логике отрицать современность Гартмановского или Толстовского пессимизма с благополучными царствованиями современных Государей России и Германии.
Обратимся ли к Новому Завету: и здесь чисто общего характера обличение Иакова против богатых заставляет толкователей бросать тень на быт первых христиан и утверждать, что богатые между ними влекли бедняков в суды и даже встречались случаи неповинных убийств(см. Иак. 5, 1-8). Перечислять все виды экзегетического этерономизма-конца не будет: на нем оправдывается печальный парадокс софистов, что человек есть мера вещей. Утратившие силу религиозной веры и нравственного одушевления современные европейцы конечно этерономисты; поэтому они не могут допустить, чтобы библейские праведники черпали источник мысли не из внешних обстоятельств, а из сокровищницы внутренней жизни.
Митрополит Антоний (Храповицкий): О правилах Тихония и их значении для современной экзегетики
Весь ход
Литературного Процесса у русских литераторов является безудержным торжеством
этерономизма применительно к текстам других русских литераторов, а также
невинных жертв из других смысловых классов. Имея дело с Рукописью любого
содержания, русские литераторы стремятся сообщить друг другу как можно
больше сведений об её происхождении — сколько запоев пережил автор на пути к
цели, сколько любовниц и сколько раз удовлетворили его страсть к прекрасному
или отказали ему в этом удовлетворении, какое количество денег и у кого из
русских литераторов было занято им на пропой души. Именно из этих сообщаемых
друг другу сведений и складывается обобществленная или групповая позиция
русских литераторов по отношению к рукописи и её автору. Процесс сообщения
объяснительных подробностей не всегда является обусловленным личной
корыстью, завистью, неприязнью и другими слишком человеческими чувствами. В
значительной мере он представляет собой незаинтересованную игру ума,
фантазии и наблюдательности.
Вообще, не следует думать, что русские литераторы, всенепременно низкие
люди, обуреваемые низкими страстями. Отнюдь. Иной раз это натуры
благороднейшие. Просто этерономическое, обстоятельственное, объяснение
поведения других русских литераторов является для них необходимым подножным
кормом, обеспечивающим их существование и функционирование внутри
Литературного Процесса. Русским литератором является только тот, кто
рассказывает нечто интересное и, желательно, компрометирующее, о другом
русском литераторе. Желательность компрометажа объясняется так же вполне
рационально — «чрезвычайное положение объясняет норму», говорил Карл Шмитт
относительно Права, а «экстремальная ситуация» (в которой всегда есть нечто компрометажное) больше говорит о «творце» и его «творении»).
На этой плодотворной основе русскими литераторами создано и русское
литературоведение (точнее - литератороведение), успешно объясняющее, те или
иные особенности поэзии Цветаевой тем, что она в этот момент любилась с
Софьей Парнок, а те или иные особенности поэзии Мандельштама тем, что он в
этот момент женихался с Цветаевой. Более того, начиная с какого-то момента
наиболее перспективным и плодотворным с точки зрения карьеры для русского
литератора является сообщение компромата на других русских литераторов и
иные формы текстового паразитирования на них. Например, когда посредственный
русский литератор желает прославиться он не подписывает свою книгу
собственным именем и посвящает Любимой, или там Войне. Он подписывает книгу
звучным псевдонимом и называет её «Прогулки с Пушкиным». Русские
литераторы непрерывно прогуливаются с Пушкиным, Гоголем, Толстым,
Достоевским и прочими русскоязычными авторами, которых можно хотя бы
посмертно причислить к русским литераторам. Предпринимались и попытки
прогуляться с нерусскоязычными авторами, но они, по не вполне понятным
причинам, не слишком удавались.
Русские литераторы, таким образом, это сообщество лиц, которые заняты
преимущественно объяснением и истолкованием других литераторов, процесс
какового истолкования именуется Литературным Процессом. Сущность
истолкования русскими литераторами русских литераторов состоит прежде всего
в сообщении тех или иных компрометирующих подробностей из их жизни и в
увязывании этих подробностей с теми или иными элементами внешне
самодостаточного «творчества»…
Посмотрел я шумно распиаренного «Волкодава». Совершил я это в кинотеатре «Октябрь», где еще видны следы былого великолепия презентации в новогоднюю ночь в виде каменных фаллоимитаторов. Сказать, что фильм мне не понравился – значит очень сильно соврать. Фильм мне очень сильно не понравился.
В каком-то смысле это было предопределено теми грязными поносными словами, которые наши «язычники» говорили весной того года про чудеснейшего «Князя Владимира». Тогда среди ритуальных проклятий в адрес «хрюсов», обязательно присутствовала одна надежа на то, что вот снимут «наши» про Волкодава и все увидят языческую патриотическую фэнтези во всем её великолепии.
Ну что ж, патриотическое великолепие действительно красовалось в полный рост. Действие происходит в безусловно очень родном для славян вмещающем ландшафте - горах, которые не очень смахивают хотя бы на Карпатские. Главный город, вокруг спасения которого все и вертится, огромен, но почему-то сложен из неровных и кривых бревен. Поскольку дело было давным давно, то очевидно предполагается, что наши предки в эти далекие времена ровно бревна класть не умели и были лишены элементарного чувства симметрии. Разумеется, все герои лишены в облике, в стиле, в психологии – чего-либо русского, да и специфически славянского там немного. Если что-то и есть, то западнославянское, причем какое-то кислое.
С кинематографической стороны фильм снят так же тускло и никчемно. Интересно, кто-нибудь заметил, что все впечатляющие драки происходят исключительно ночью, в темноте, точно создатели фильма боятся, что при свете будет видна вся их ненатуральность. Про диалоги говорить вообще нечего. Отдельные удачные находки в образах, визуальных решениях, тонут в массе вторичного или, что еще обидней, недоделанного и недовведенного брака. Весь фильм – как эти неровные бревна в городе.
Еще раз подтвердилось мое давнее подозрение, что «славяноязычество» есть, в большинстве случаев, еще один способ не быть русским, каковых уже изобретено множество от либеральной русофобии и интернационал-коммунизма до «другой России», раскосого евразийства и прочего безобразия. В данном случае, форма «не быть русскими» выбрана весьма лукавая, спрятаться в некое абстрактное западнославянство, в котором нет ни Владимира, ни Святослава и Ольги, ни князя Кия, зато есть горы, людоеды, древние боги и прочие чудеса. При этом ничего родного в подлинном смысле в этом кино не чувствуется, кроме странного амулета Волкодава, - двуглавого орла, почему-то, правда, хеттского по исполнению.
Можно, конечно, сказать, что и такие «безыдейные» сказки нам нужны. Но вот только в том случае, если сделаны без обмана, если в них нет претензий на то, что нам показывается родное, своё. А в этом смысле, из прогремевших фильмов последних лет, «Волкодав» уступает не только «Владимиру», но и, например, «Турецкому гамбиту», после которого любишь своё гораздо больше, да и сделан он не в пример красивей.
Единственное, что обратило моё внимание в фильме в положительном смысле — это ставшая общим местом кинематографа последнего времени оппозиция «хорошее язычество природы – плохое язычество насилия, смерти и властолюбия». Тот же мотив есть и во «Владимире» (в противопоставлении Бояна и Кривжи), и у Гибсона в «Апокалипсисе», где добрым и простодушным обитателям леса противопоставлены жестокие и растленные ацтеки. Но если сравнивать с Гибсоном, в «Волкодаве» эта тема раскрыта, можно сказать, никак, слишком задавлена героическим ницшеанством «сильного человека», который ради демонстрации своей силы, жертвует множеством жизней. Хорошо хоть, в итоге, оказывается стараниями бога-громовержца джедаем со световым мечом. А то совсем всё было бы плохо.
Кстати, «Апокалипсис» - фильм очень глубокий, тонкий и точный. Во-первых, это великолепная социология и этнология, прекрасно показывающая механизмы архаического общества охотников и собирателей. Во-вторых, это очень откровенная сатира на бушизм и ньюйоркское неоконство с его воплями «говорят что мы прогнили, но мы покажем, что мы сильны как никогда и принесем еще тысячи человеческих жертв». Надо понимать, что Теночтитлан Гибсона – это и современный Запад и апокалиптический Вавилон. В-третьих, это действительно глубокая, религиозная и апокалиптическая вещь. При этом, некоторые наши защитники гламурненьких ацтеков-майя, которых пришли обижать злые испанцы, не замечают той же вещи, которой не замечают обычно и многие «толкователи апокалипсиса». Вавилон – не есть царство Антихриста. Царство Антихриста – это то, что уничтожает, огнем выжигает Вавилон. И приходящие в конце фильма испанцы – по апокалиптической параллели – это совсем не Христос, а Антихрист. В общем, старик Мел, раскрывает все основные темы на высшем уровне — и после просмотра фильма, провокация, которую против него устроили в прошлом году, становится вполне понятна. Он действительно бросает нынешнему западному порядку сильнейший политический и духовный вызов.
А «Волкодав» - увы, неудача. Родила царица в ночь… не то. Даже всенародно люимая блондинка Акиньшина симпатична, но не более. Будем еще три года, надеюсь – без тридцати лет, ждать настоящей русской кинофэнтези доброго уровня сказок Птушко…
Мой вопрос про Алексея Николаевича Толстого был не случаен. Илья Бражников, отвечая на него, зафиксировал ряд «Платонов, Набоков, Булгаков, Толстой» с преимуществом последнего. Собственно, у меня этот ряд такой же и с тем же преимуществом Алексея Николаевича. И вот в чем это преимущество состоит. Толстой единственный из крупных русских прозаиков этого времени сумел сохранить человека как человека, не дать ему превратиться в метафору, в фигуру «дискурса». Он единственный оказал сопротивление культурной революции модерна с его деантропологизацией культуры, трансформацией человека в метафору.
Когда я был первокурсником в МГУ, зачет по русскому искусству у нас принимал Михаил Михайлович Алленов. Вместо обычной проверки на знание картин он попросил нас задать каждого по два вопроса о русском искусстве и обещал эти вопросы оценить и на них ответить. Из своих двух вопросов я помню только один – почему произошла в искусстве модерна такая странная трансформация взгляда – кубы Малевича, шизофреническое дробление пространства у Филонова, деградация цвета, объема и, особенно запаха картины (реплика из сего дня – вы ведь не будете спорить, что у каждой картины есть запах?). Алленов вопросы оценил и отвечал долго и обстоятельно, так что мои торопившиеся однокурсники готовы были меня убить. Суть его ответа сводилась к следующему – модерн – это дехристианизация искусства. Метафигурой, заложенной в реалистическом искусстве, является крест — крест человеческой фигуры, крест пространства. Мы видим мир с уровня человеческого взгляда или чуть выше – с креста. И вот мир модерна, - это мир, из которого крест вынут, в котором он убит, «Бог умер», и тогда сразу пространство, время, образ, точка, перспектива – все сворачивается и расплывается. Дегуманизация – лишь следствие дехристианизации.
К чему это приводит я убедился вчера, когда был в гостях, где мне показали коллекцию нашей и европейской анимации. Я видел немецкий, французский, английский и голландский фильмы. Они оказались черно-белые или в серых тонах, мрачные и, главное, во всех случаях рисованные герои были на одно лицо, точно спустили образец из ЕС-овского «министерства правды». Это было нечеловеческое лицо – то ли гуманоида, зеленого человечка, то ли героя мунковского «Крика». Других лиц там не полагается. Еще раз подчеркну – это пять аниматоров из пяти разных стран. Сюжеты и стиль совершенно разные – общее только эта серость и эта безликость. При этом среди этих лент были и шедевральные, например «Отец и дочь» нидерландца Микаэля Дюдока де Вита. Простой трогательный сюжет – отец и дочь едут на велосипедах, доезжают до реки, отец садится в лодку и уплывает. Дочь смотрит ему вслед, затем возвращается туда сперва подростком, потом девушкой, молодой женщиной, матерью, наконец старухой. И все смотрит и ждет. Река уже высыхает и старуха бредет по засеянному хлебом полю на ее месте и вдруг находит лодку. Ложится в нее (подразумевается, что умирает) и встречает отца, молодеет вновь и обнимает его. Трогательная притча о жизни, о настоящей любви и о смерти. Но… и в ней герои лишены лиц, являются абстрактными масками смерти.
Было просто поразительно для сравнения увидеть «Подожди, пожалуй» Елизаветы Скворцовой, трогательный фильм о смерти и любви (если вдруг кто не видел – обязательно скачайте несмотря на 64 мега и посмотрите). Выполненный в «примитивной» технике – но с буйством красок, и, хотя европейская безликость и отказ от реализма и тут станцевали, но все равно получилось как в известном анекдоте про патологоанатома и гинеколога, «Люди, живые люди! И лица, лица, лица….». Лица есть у всех. Никакой «стертости» не получается даже при примитивном рисунке. Лицо есть даже… у Смерти, хотя в начале на нее надета та же маска, что у европейцев выдается живым людям. Но потом выясняется, что даже у этой маски есть своё лицо, которое может менять выражение, зевать и вообще жить. Кстати, любопытный факт, - сюжет фильма представляет собой оригинальную интерпретацию «Девушки и Смерти» Горького, той самой, про которую тов. Сталин сказал, что «эта штука сильнее, чем «Фауст» Гёте», — вот и не верь после этого Вождю…
Но, я отвлекся, русская литература в ХХ веке была уничтожена и перепахана модерном, ещё начиная с Чехова (прием не столько Чехова прозаика, сколько драматурга с его шизофреническими пьесами). Крест был выдернут и из нее, сорван с шеи в припадке босяцкого гнева или пропит в декадентском кабаке. И из гигантов послереволюционной русской прозы – Толстой единственный, на ком крест оказался, несмотря на все грехи (интересно, что тема пропитого креста в «Петре Первом» встречается многократно).
Из упомянутой Бражниковым четверки, Набоков и Платонов порывают с человеком радикально, их главным героем оказывается слово, язык. Слово больное, воспаленное, зачумленное, гениальное в помешательстве и идиотизме — у Платонова. Слово утонченное, рафинированное, становящееся все более прозрачным, как герои «Приглашения на казнь», взятое на столь высокой ноте, что его то ли уже не слышно, то ли от него больно в ушах, как у Набокова. Пародируя отзыв Бродского о Платонове можно сказать, что если Платонов заводит русский язык в тупик и счастлив тот язык, на который он непереводим, то Набоков заводит тот же язык в тупик абсолютной переводимости. Набоков может быть переведен на любой язык, даже на украинский. Не верите? Пожалуйста. «Вона була Ло, просто Ло, вранцi, п'ять футiв на зрiст (без двох вершкiв та в однiй шкарпетцi). Вона була Лола в довгих штанях. Вона була Доллi в школi. Вона була Долорес на пунктирах бланкiв. Але в моїх обiймах вона завжди: Лолiта». И скажите, что шибко хуже…
Разумеется, в этих блужданиях, в этих метаморфозах, сжирающих человека во имя языка, не Платонов с Набоковым повинны и не они одни приняли участие. Чего стоят, например, эксперименты опоязовцев — «сам он был никто иной, как художник искусства».
Случай Булгакова интересней. Из этой плеяды именно он добился народного (или, если хотите, «обывательского») признания. Его язык совершенно здоров и на украинский, по известным причинам, этот автор непереводим. Хотя на английский переведен быть может без ущерба для языка Кольриджа и Свифта, зато с убытком для русских сложноподчиненных предложений. В «Белой гвардии» он удивительно близко с Толстым и по идеологии и по тематике и по тому как и какими средствами она раскрывается. Может быть, конечно, Булгаков считал, что он, в отличие от Толстого, поднимает ту же тему глубже и честнее, без конъюнктуры… Но и мельче, провинциальней, — весь кошмар российский, от которого, в итоге, оказались защитой большевики, свелся для него к Петлюре и свидомым украинцам.
Но Булгаков согласился на игру с чертом модерна в другом. За исключением «Белой гвардии», не сдав людей Языку, сдал их Мому. Согласился напялить на своих героев маски, согласился (не знаю, ибо не литературовед, осознанно или нет) с пониманием русской литературы как пародии и эксцентрики, вброшенным Тыняновым (Тынянов это вообще Белинский русской литературы ХХ века, одновременно её добрый и злой гений, великий наставник и великий корежитель). Человеко-аллегории Гоголя и человеко-идеи Достоевского, что уже было для русской литературы не здорово» тут превратились в человеко-масок. Фантасмагоричность, масочная гротескность Булгакова – это та же потеря лиц, под воздействием образов, как у Набокова и Платонова под воздействием слов. То, что в итоге из табакерки вылез чертик со своими Бригеллой, Серветтой и хвостатым Арлекином, так это уже мелочь - не мог не вылезти, раз уж начался маскарад.
И вот среди этой языковой фантасмагории и игры кривых зеркал Алексей Николаевич Толстой остается вопиюще нормальным. Слишком нормальным. Нормальным до идеологической и жизненной убежденности. То есть нормальным и в идеях и в жизненном стиле.
Анна Андреевна Ахматова, на свой, разумеется, манер передавала это так: «Толстой был очень одаренный и интересный писатель, негодяй, полный очарования, человек сумасшедшего темперамента; сейчас он мертв; он был способен на все, на все; он отвратительный антисемит, он был бешеный авантюрист, неверный друг, он любил только молодость, власть, жизненную силу». «Отвратительный антисемит» в этом контексте, как это и обычно у них, — человек любящий Россию, не терпящий когда её оскорбляют и неприязненный к ее внутренним и внешним врагам.
Чтобы как-то наказать «отвратительного антисемита» даже выдумали целую историю о том, что он «погубил Мандельштама». Кто и как «погубил Мандельштама» на самом деле, — я уже писал, повторяться не буду. А сцена знаменитой пощечины и её предыстория описаны вполне колоритно: «Мандельштам, увидев Толстого, подошел к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлепнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнес в своей патетической манере: "Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены». Так что не остается никаких сомнений — Осипа Эмильевича попросту морально изнасиловала его супруга, дни и ночи пилила, что «он не мужчина», если не мог дать в морду «этому отвратительному палачу». И наслаждалась потом в мемуарах произведенным жизненным и литературным эффектом. Впрочем мнимым – не знаю никого из серьезных авторов, кто сейчас бы считал, что жест Мандельштама был хоть как-то причем при его аресте.
Ну да дело не в идеологии. В конечном счете хороший человек не профессия, а правильные взгляды – не литературный талант. Главное в Толстом другое. У него и только у него из этой плеяды начинавших писать до революции и вошедших в силу в 1920-30е годы, в романах, рассказах, повестях от начала и до конца его литературной карьеры действуют люди, живые люди, с лицами, руками, ногами, характерами, судьбой и биографией. Поэтому в этих книгах дышишь полной грудью свежим воздухом жизни, застоявшимся и отравленным парами «литературы» у остальных. Дашу никогда не перепутаешь с Катей, Телегина с Рощиным, их обоих с Николаем Ивановичем, Сапожковым, Тетькиным, Рублевым. Нет повторяющихся, почти нет омертвевших, нет масок. Даже случайно появляющийся Распутин, персонаж в русской культуре ХХ века по определению масочный, и тот оказывается живым. Бессонов-Блок, намеренно карикатурный, нарочно нелепо убитый на войне, а не умерший от истощения в Петрограде уже после «Скифов» и «Двенадцати», — и тот жив, живее всех и не написан ни черной, ни красной краской. Так же нельзя Перепутать Петра, Софью, Евдокию, Монсиху, Меньшикова, Лефорта, Волкова, Саньку и Алешку Бровкиных…
Сказать, что Толстой «не умеет» создавать языковую и образную фантасмагорию – нельзя. Он не раз и не два демонстрировал, что умеет, что способен на карикатуру, абсурд, преувеличение, на несправедливость и клевету. Но он пуще всего боится «сойти с креста», утратить прямую реалистическую перспективу, превратить людей, героев своих романов, в нежить, разместившуюся на полках, где стоят произведения коллег. Когда речь идет о политике Толстой пишет политический роман, когда ведет идеологическую полемику, то она ведется идеологическими средствами, без театральности.
Это вторая поразительная черта А.Н. Толстого. Он наиболее полно воплотил в русской литературе витавшую над нею идею идеологического романа. О Чернышевском не говорим. Достоевский эту планку взял, но… перепрыгнул, взял слишком высоко, его идеологический роман стал метафизическим, а его люди стали человеко-идеями, в чем и их слабость и их сила. Горький, в «Матери», попросту слишком невежествен (возможно – сознательно невежествен), чтобы дать драму идей именно как идей, а не как их бледных отражений в обыденном сознании.
И только Толстой идеологичен в подлинном смысле слова. Его герои болеют и заражаются идеями, но не превращаются в человеко-идеи. Их идеи сталкиваются, они исповедуются, спорят, полемизируют, ищут подтверждения в чужих теориях, в книгах и цитатах, как это и бывает в живущем идеями обществе, как живем и мы с вами. Но они не становятся метафорами неких отвлеченных идеологем. Они живы и подвижны, меняют мнения, оценки, проясняют позицию и судят идеи судом своей совести. Мало кому удалось так красиво и сочно передать логику, ход и ценностные ориентиры русского, именно русского идеологического мышления. Цитатами из «Хождения по мукам» можно заменить едва ли не 80% идеологических деклараций и позиций и в нашей современной публицистике и в той же «живожурнальной» идеологии. Эффект узнавания настолько полон, что порой не верится.
Сказать, что эта идеология русская, но не православная – тоже нельзя. Знание подлинной Веры и истина о ней – замаскированы Толстым даже нельзя сказать, чтобы слишком старательно. Странно, почему так редко подчеркивается тот факт, что название трилогии взято из знаменитого древнерусского апокрифа «Хождения Богородицы по мукам (мытарствам)»? И почему так редко говорится о главном мотиве этой книге — мотиве расплаты за грех — за ложь и прелюбодеяние, за равнодушие и нечестие, за предательство и убийство. Хотя все «Сестры» буквально прошиты этим мотивом греха и расплаты. Греха прелюбодеяния и расплаты за него, греха духовного прелюбодеяния людей, «общества» и «народа» и расплаты за них.
«Попомните мое слово, молодой человек, - поплатимся, за все поплатимся... За эту бессмыслицу отвечать придется... - Старичок, опираясь о колени, поднялся и опустил шторку на окне, за которым в темноте летели паровозные искры огненными линиями. - Бога забыли, и бог нас забыл... Вот что я вам скажу... Будет расплата, ох, будет расплата жестокая...
- Что же вы думаете: немцы нас, что ли, завоюют? - спросил Иван Ильич.
- Кто их знает. Кого господь пошлет карателем - от того и примем муку... У меня, скажем, в лавке молодцы начали безобразничать... Потерплю, потерплю, да ведь одному - по затылку, другого - взашей, третьего - за порог... А Россия - не моя лавочка, эва какое хозяйство. Господь милосерд, но когда люди к нему дорогу забыли, - надо дорогу расчистить или нет, а? Вот про что я говорю... Бог от мира отошел... Страшнее этого быть ничего не может...».
Толстой, кстати, предельно ясно обозначает главный идеологический конфликт русской истории. Это совсем не конфликт между либерализмом и самодержавием или коммунизмом, не конфликт между западничеством и славянофильством, не между русофилией и русофобией. Все это периферийные, случайные, наносные столкновения. Что в самом деле раздирает русскую душу - так это конфликт между державностью и анархизмом. Только эти две подлинные силы - анархия и порядок, своеволие и государственность и соглашается он замечать как подлинно великие, подлинно русские и действительно всерьез конфликтующие силы. Либо порядок, держава, дисциплина приправленные дыбой и револьвером, либо своеволие, растекание и своежитие с элементами легкого грабежа, похабщины и декаданса. Либо служить служить государству, царю, народу, либо "волюшку свою потешить". Либо Рощин, Телегин, Гымза, либо Красильников, Сорокин, Жадов, либо Петр, либо разномастная стихия Бунта.
Причем вот что поразительно насчет идей и людей. Толстой очень остро почувствовал, что идеи могут жить только в людях, что никакой власти идей над людьми на самом деле нет, что никакая идея не может превратить человека в своё прилагательное. Это мотив очень христианский, очень православный и в нашем гегельянском мире почти ни для кого не понятный. Для нас «власть идеи» — это не нонсенс а что-то само собой разумеющееся.
Но вот лет 13 назад в одной из работ о. Иоанна Мейендорфа я встретил такую мысль:
«Христианское понимание спасения как события личного привело к десакрализации природы, разрушив восточный и античный мифы о божественной природе элементов тварного бытия. Отныне все они устремлены к человеку, который, осуществляя свое личное спасение, увлекает за собой все свои взаимоотношения, все жизненные атрибуты, все, что связано с ним, - друзей, родственников, таланты, творения своих рук и тому подобное. К примеру, можно думать, что Моцарт будет спасен вместе со своею музыкой».
Она меня очень сильно зацепила, и вылезала в памяти по нескольку раз в год, но, можно сказать, я её не понимал. Как же так? Ведь «идея сильнее человека», «человек смертен, идея вечна» и прочий инструментарий идеолога и идеалиста. И вдруг, в какой-то момент я отчетливо понял, что никаких идей нет, нет никакого «объективного», внечеловеческого их существования. Означает ли это, что наши идеи суть «слова», «этикетки», как считали номиналисты, - тоже нет. Слово, этикетка, - суть внешняя, отчуждаемая вещь, разница между номинализмом и реализмом в понимании «генезиса» идеи, а не ее оформленного состояния.
А если нет ни объективных идей, ни имен, то тогда что же есть? Есть люди, есть смыслы – создаваемые и поддерживаемые ими. Любая идея живет и действует ровно столько, сколько живет и действует человек, которую ее выдвинул, выразил, раскрыл. Это чувствует наш язык, называя великие комплексы идей чаще всего по именам создателей идлеи, создателей определенного пучка смыслов, а не по каким-то мнимо-объективным свойствам этих идей. Например мы говорим не «логическо-исторический объективный идеализм», а «гегельянство», гораздо чаще говорим «марксизм», чем «диалектический и исторический материализм», не «трагический волюнтаризм», а «ницшеанство» и, наконец, не «эсхатологичеаски-искупительная сотериология», а «Христианство». Идея может жить только человеком, без него она умирает.
Иногда данного этим человеком «заряда» хватает на тысячелетия, на вовлечение в водоворот этой идеи сотен тысяч и миллионов людей, которые её подхватывают, начинают питать своими соками, она в своем существовании цепляется за них и продолжает жить, расцветать и кажется «властной». Иногда бывает наоборот, идея затухает еще раньше своего «отца», переставшего «подкармливать» её и выпадает в виде мертвого осадка. А иногда, будучи мертворожденной, реанимируется и вскармливается совсем другим человеком и в других обстоятельствах. Но всегда идея только в людях, всегда идея только человеком. С ним она спасается, или с ним она осуждается и вечно гибнет, вечно обречена на плач и скрежет зубовный. Даже «предвечные идеи», составляющие основу и смыслы этого нашего мира, и те по учению святых отцов не «идеи» вовсе, но логосы, слова и смыслы Творца, изреченные о мире. Они все охвачены Христом и во Христе, в Его единой ипостаси, заключившей в себе и божественную и человеческую природы.
Герои А.Н. Толстого этого очень тонко чувствуют. Они не шатаются от одного лагеря к другому, как может показаться невнимательному и не вдумчивому читателю и критику. Они осуществляют в себе и собой свои принципы и идеалы, прогибают мир под себя и свой смысл. Рощин, под свою непреклонную волю о величии России, о её державной мощи и продолжении славной истории. Телегин, под свое чувство русского народа как живой, беспокойной и всё превозмогающей, всюду прорастающей жизни. Даша, под свое чувство правды, любви и честности. Катя, под своё тонкое чувство красоты и женского всеприятия. Петр Великий не просто проводит идею, но становится человеко-идеей в смысле строго обратном, смыслу Достоевского, идео-человеком. Не он метафорически олицетворяет определенную идею, а напротив, идея, петровская идея олицетворяет его мощь, его волю, его видение и приданный им России смысл и импульс. Не случайно ведь Ломоносов писал «Он бог, он бог твой был, Россия», имея в виду конечно не Бога Вседержителя, а языческих богов, бывших метафорами определенных идей. Но вот только в русском случае идея Петра, как и идея Пушкина, как и идея многих других русских великих людей – это метафора самих этих людей, а не наоборот. Например – не «Пушкин – это русская литература», а «русская литература – это Пушкин, наше всё…», если понимаете в чем разница.
Без таких вот идео-человеков, прорывающихся через пустоты языка, нежить дискурса и просто человеко-идей и человеко-идиотов, не стоит Русская Земля, как село не стоит без праведника. Вот именно поэтому А.Н. Толстой – великий русский писатель.
Я уже упоминал как-то придуманное мной понятие «когнитивной тени». Стоит, пожалуй, пояснить, что это такое. Это такое положение объекта познания в сознании познающего субъекта, когда этот объект не может быть адекватно описан с помощью имеющихся у субъекта категорий или описывается заведомо неверно, ему отказывается в применении для его описания подходящих категорий. При этом, сам субъект искренне полагает, что всё в порядке, что никаких пробелов в его картине мира нет, что ничего важного он не упустил. Например, чуть утрируя, можно думать, что вытянутый длинный предмет на земле – это старый выброшенный кем-то шланг. И в этой когнитивной тени «шланг» вполне может подобраться близко и начать обнимать субъекта во все тридцать три кольца.
Классический пример такой когнитивной тени — это представление западной науки об обществе о России и обо всём, что с Россией связано. Нельзя сказать, что категориальный аппарат этой науки слаб или что «умом Россию не понять», а потому наложенные на нашу реальность их категории рассыпаются. Отнюдь не всегда это так. Чаще всего они просто ленятся и не считают нужным применять к России собственные категории или применяют их заведомо неверно, по принципу «это старый шланг». Нам даже не особенно приходится прикидываться шлангом, чаще всего мы наоборот – стараемся показать какие мы мудрые, сильные, умные, талантливые и т.д., но этого всё равно в упор не видят, пока не напорются на русские вилы.
Известен вполне впрочем реалистичный анекдот о представлении немцев о русском характере на основании романов Достоевского и повестей Чехова, на котором строились прогнозы на ход войны против России. Но таких примеров множество. Я уже упоминал Валлерстайна, который, расписав все науки: социальные – для понимания Европы и Америки, этнография — для дикарей, востоковедение — для китайцев, японцев и мусульман, где-то потерял Россию. При этом считать Россию чем-то незначительным на западном горизонте не приходится — по сравнению с Индией или Ближним Востоком, изученными вдоль и поперек, причем довольно основательно, — роль России в европейских и мировых делах всегда была огромна – и как опасности, и как стратегического фактора. Когнитивная тень тут ложится потому, что Россию попросту страшно пытаться описывать как нормальный объект исследования, полезет слишком много необычных вещей. Проще попытаться стереть объект с карты, чем над ним думать. «Нет такого слова: «Сталинград» - как говорил незабвенный немецкий командующий в «Третьем ударе».
Для примера разберем эффект «когнитивной тени» в сознании моего любимца, величайшего из европейских историков ХХ века – Фернана Броделя. Описывая материальную цивилизацию мира XV-XVIII веков он уделяет огромное внимание основе основ этой цивилизации – хлебу. Собственно и по сей день любая великая цивилизации – это цивилизация хлеба. Будь то пицца, бургер, рисовый колобок под суши, начос или кусок «Бородинского» с селедкой. В своей работе Бродель пишет: «Земледелие с самого начала ориентировалось, должно было ориентироваться на то или иное господствующее растение, а потом строиться в зависимости от этого древнего первоначального выбора, от которого в дальнейшем будет зависеть всё или почти всё. У трех из таких растений — пшеницы, риса и кукурузы — оказалась блистательная судьба, они и сегодня оспаривают друг у друга обрабатываемые земли мира. Они были «растениями цивилизации», которые очень глубоко организовывали материальную, а порой и психическую жизнь людей, так что создавались почти необратимые структуры». Дальше Бродель очень подробно рассматривает три великих цивилизационных круга, сформировавшихся в средиземноморье вокруг пшеницы, на Дальнем Востоке вокруг риса и в Мезоамерике вокруг маиса-кукурузы.
При этом французский историк в упор не замечает четвертого великого злака, ставшего прочной основой великой цивилизации, совершившего экспансию на огромные расстояния и бывшего непосредственной причиной того, что французы, англичане и прочие шведы вынуждены сегодня покупать нефть и газ у русских, а не у китайцев или какой-нибудь Республики Тунгусии. Речь о ржи. Для Броделя она не более чем «второстепенная зерновая культура» периферии европейского ареала. Между делом он упоминает о балтийских кораблях с рожью, которые во время голода в Европе забирались все дальше и дальше вплоть до Средиземного моря. И цитирует пренебрежительный отзыв какого-то французского врача: «Ржаной хлеб не так насыщает, как пшеничный, и несколько отягощает желудок».
Это практически всё, что мы узнаем о ржи от Броделя. И он, удивительное дело, не задается вопросом о странности положения вещей, при котором Север, зона рискованного земледелия, который должен постоянно умирать от голода, вместо этого кормит Европу прибалтийской и польской, а иногда и новгородской рожью. Поскольку Бродель занят ненавязчивым доказательством тезиса, что Европа – это изначально привилегированное пространство, куда все сходится и где все поддерживается, существование вспомогательных структур, кормящих этого барина, ему кажется само собой разумеющимся. Ответа на вопрос — почему восточней Европы вообще есть огромное государство, «сам по себе мир-экономика», которое подчинило огромные пространство, создало огромную армию и спорит с Европой на равных – это вообще для великого француза загадка. Он куда охотней пишет об Индии, которая спорить с Европой не могла и Китае, который в какой-то момент начал отставать (как мы теперь понимаем - временно).
Между тем, проявив должное уважение ржи, отведя ей законное место в ряду с пшеницей, рисом и кукурузой, Бродель смог бы раскрыть немало загадок. Прежде всего — загадку становления в Европе Северной системы и еще уже Балтийской системы — Скандинавия, Прибалтика, Русь, Польша, Северная Германия, региона, где сперва гнездились викинги и славянские морские воины, бывшие, право же, ничуть не менее свирепыми, а затем царствовала Ганза. Даже в условиях климатического оптимума (IX-XIV вв.) сельское хозяйство, без которого развитая цивилизация не была возможна, является на Севере Европы непростым делом, а уж в Скандинавии и на Руси тем более. С началом «малого ледникового периода» все должны были вообще умереть. Но почему-то не умерли и даже никуда не переселились. Мало того – кормили всю Европу, Ганза, бывшая основным поставщиком балтийской ржи, могла в определенный период удушить торговой блокадой практически любое государство.
Связано всё это это было с «ржаной революцией» I тысячелетия, когда сельское хозяйство североевропейских народов – славян, германцев, жителей Скандинавии, Англии, перешло в той или иной степени с неустойчивой пшеницы или недостаточно питательного ячменя на рожь. Ход этой ржаной революции отражен на приведенном графике:
Славяне и скандинавы. М., Прогресс, 1986. с. 11
Отсюда можно сделать несколько интересных наблюдений. Германцы резко переходят на рожь во второй четверти тысячелетия и начинается их масштабное давление на Рим. Славяне, которые в принципе с рожью дружили изначально, резко наращивают её производство с третьей четверти тысячелетия, — именно это время становится временем начала масштабной славянской экспансии в Восточной Европе. Отстающая Скандинавия начинает переходить на рожь в четвертой четверти тысячелетия и… это время Линдсфарна и всего, что за ним для Европы последовало. Другими словами, «ржаная революция» дает некоторый ключ к пониманию многих североевропейских процессов.
В Северо-Западной Европе роль ржи в стабилизации сельского хозяйства также недооценивается. «Пшеничность» западноевропейской цивилизации явно преувеличивается Броделем (он вообще на многое смотрит сквозь средиземноморские очки), хоть он и упоминает о том факте, что в XVIII веке рожь делила посевные площади во Франции пополам с пшеницей. Что именно рожь играла главную роль в представлении о продовольственной безопасности и сельском хозяйстве Франции и Англии в середине XIX века – есть прекрасное подтверждение — речь Адольфа Тьера во французской палате депутатов: «Мы возделываем рожь так же успешно, как и Англия, а муку делаем даже лучше Англии, потому что она у нас ее покупает; а между тем хотя рожь наша и дешевле английской, но имеет опасного себе соперника в России» (эти слова приводит французский экономист К. Гуро в своем трактате против «свободы торговли»).
Теперь о России. Русская цивилизация как самостоятельный исторический феномен, занимающая определенное пространство, имеющая особые социокультурные основания, приобретшая собственные политические формы, — есть порождение ржи, является, в смысле сельскохозяйственной основы, ржаной цивилизацией. Особых доказательств это, кажется, не требует. Как известно, — «матушка рожь кормит всех сплошь, а пшеничка по выбору». Представить себе продуктивное сельское хозяйство на бедных почвах русского Севера, особенно с началом в XIV веке глобального похолодания, без ржи попросту невозможно. Рожь является преимущественно озимой культурой, устойчива и к морозу (до -30) и к засухе. В средневековье рожь давала на Руси стабильный урожай сам-3 или сам-4, чего европейцам с их пшеницей удавалось добиться далеко не всегда и периодически происходило скатывание к сам-2. В образцовых северорусских хозяйствах, особенно монастырских, урожайность доходила и до 1:9. Рожь давала возможность внедрить на Руси прогрессивные системы сельского хозяйства — оставление земли под паром, двухполье и трехполье и, в то же время, позволяла широко использовать наряду с основными полями резервные участки в расчищенном лесу – «подсеки». Она же позволяла пахать землю «наездом», возвращая в оборот заросшие земельные участки, то есть гибко варьировать посевные площади в зависимости от погоды и трудовых возможностей крестьян.
Рожь позволила русским создать уникальную культуру собственных сладостей (в которой нуждается каждая развитая культура), основанную на пирогах, блинах и пряниках, при изготовлении последних рожь была абсолютно незаменима. Ну и, конечно же, без ржи невозможно было себе представить основного русского безалкогольного напитка — кваса, который «как воздух был потребен». К большим достижениям русской цивилизации несомненно относится создание высокой культуры не наркотических напитков (а ведь помимо алкоголя, — кофе и даже чай являются легкими наркотиками, не говоря уж о «Кока-коле, разработанной как «болеутоляющее средство»).
Именно ржаное земледелие в сочетании с «рыбной диетой» (ещё одна интересная пищевая тема, которую стоило бы разобрать) позволило русским стремительно освоить всю северную Евразию, колонизировать Сибирь. Именно рожью и пушниной Россия финансировала свои внешнеполитические проекты. Если про пушнину – СКВ, бегавшую по лесу, всем более-менее известно, то о факторе «русского хлеба» в создании европейской системы известно меньше, хотя этот вопрос подробно разобран Поршневым и другими исследователями. В ходе Тридцатилетней войны Россия активно встала на сторону протестантов против католиков. Торжество католиков в Европе означало продолжение польской экспансии на русские земли. Торжество протестантов – ослабление Польши и формирование ситуации, благоприятной для русской внешней политики. И русская дипломатия действовала с размахом. Сперва хлеб поставлялся Дании, которая взяла на себя лидерство в протестантском лагере в ходе Тридцатилетней войны. Когда датчане проиграли, Россия в 1629 году заключила договор о поставках хлеба в Швецию. Рожь продавалась шведам очень дешево, а они перепродавали её в Голландии втридорога. Так что реальная субсидия России Швеции составляла 400 тысяч талеров в год. В 1630-32 Густав Адольф вторгся в Германию и фактически «вынес» имперские силы. То, что война после этого затянулась на 16 лет, может считаться плождом случайности, в битве под Люценом Густав Адольф погиб и начался некоторый хаос, пришлось в открытую вмешиваться французам. Но смертельный удар по католической гегемонии был нанесен. Однозначный успех России был затенен тем фактом, что шведский король погиб как раз тогда, когда Россия начала Смоленскую войну, осталась без помощи и вынуждена была заключить Поляновский мир, без особых приобретений, но и без каких-либо потерь. Но то, что началось в Польше сразу по окончании Тридцатилетней войны — хмельничина, затем «потоп» (вторжение шведов) было прямым результатом разыгранной Москвой шведской комбинации в 1629.
В общем надо понимать, что Россия до середины ХХ века века была в мировом масштабе исключительно «хлебной» страной. И «русский хлеб» (а этот хлеб и в Великороссии и на Украине был, прежде всего, рожью) был фактором геостратегического значения.
Почему этот фактор сошел на нет? Как это ни смешно, благодаря «преступлениям сталинизма». Не тем бесчисленным мнимым преступлениям, которых насочиняли западные пропагандисты и наши «демократы», а тем немногим действительным, которые Сталин совершал, как совершали их такие великие правители России как Петр I или Екатерина II, которые хотели «как лучше», но не считывали русского цивилизационного кода…
Дитя средиземноморской культуры Сталин попросту не понимал феномена ржи. Тем более, что рассматривал как передовую страну все-таки Америку и её жизненные стандарты. Соответственно, он хотел по возможности накормить русский народ пшеничным хлебом, как наиболее «достойным» хлебом. Затея сама по себе неплохая, если бы не принесение ржи в жертву этой затее. Микоян рассказывает в мемуарах:
«Из всех видов зерна Сталин выделял только пшеницу. Он стал… доводить до абсурда, в ущерб экономике страны…. Сталин стал настаивать, чтобы пшеницу засевали и в тех районах, где раньше не засевали вообще, — в Московской,, Калининской и других областях, где очень хорошо растет рожь… Почему-то Сталин считал рожь малоценной культурой, а пшеницу чуть ли не «пупом земли». Я ему доказывал, что рожь не надо вытеснять, что ржаной хлеб привычен русскому народу, что он полезен… Сталина невозможно было разубедить, и дело дошло до того, что нам стало не хватать ржаной муки…».
Сталинский СССР, вообще, как справедливо отмечено в «Культуре два», был ориентирован на юг, был своеобразной «империей солнца». И русская рожь стала жертвой этого вторжения средиземноморских начал, как прежде жертвами западных начал стали многие особенности русской цивилизации. Однако при Сталине эти эксперименты носили хотя бы характер своеобразной евгенической утопии, как знаменитые опыты Лысенко по «яровизации».
При сталинских преемниках пошло проще и грубее — целина и кукуруза. Ну, с кукурузой все понятно. С целиной понятно меньше, но по сути это благое начинание превратилось в почти идиотизм именно благодаря культу пшеницы. Если бы эти бескрайние просторы были засеяны рожью, то наша страна обеспечила бы себе стопроцентную продовольственную автономию. А так получилось следующее. Изъяли из скотоводчечского оборота земли, на которых можно было создать прекрасные мясные хозяйства. Засеяли целинные земли пшеницей, прежде всего кормовой, поскольку другая в большинстве случаев не родилась или давала низкие урожаи, вплоть до сам-1. После чего поняли, что везти эту кормовую пшеницу куда-то — попросту дорого, и пришли к мысли, что надо прямо здесь, на месте, создавать животноводческие хозяйства, где кормить животных этой целинной пшеницей… Круг замкнулся.
В итоге к 1963 мы пришли к тому, к чему и должны были придти при такой политике: начались закупки зерна в США, достигавшие в 1970-х двух третей товарного производства зерна в СССР. Пренебрежение традиционной основной культурой привело к тому, что начала умирать русская деревня в центральном Нечерноземье и на Севере. Публицисты обсуждали «что делать», ученые создавали программы по возрождению деревни, но одна из главных причин упадка деревни (наряду с повсеместным сносом в 1930-е и 1960-е центров деревенской жизни - церквей) никем не осознавалась.
В 2006 году площадь посевов ржи сократилась на 25% по сравнению с предыдущим годом, до катастрофически низкого уровня — 1,8 миллионов гектаров. Даже на этикетках о составе черного хлеба приходится теперь читать на первом месте «мука пшеничная». Приходи – бери голыми руками. Не хватят даже на блокадные сто грамм.
Вот такая от хитрая штука получается с этой когнитивной тенью. С одной стороны, когда мы русские удобно в ней устраиваемся, то нам это на руку. Высовывающийся ворог попросту не знает, что и как у нас на самом деле и получает тяжелым предметом по голове. Однако гораздо страшнее, когда мы попадаем в эту тень у самих себя. И начинаем уничтожать основы собственной цивилизации, образа жизни. Смеяться над «рыбными днями», считать, что черный хлеб придумали «совки» для того, чтобы мучить голодом нищую Россию и т.д. В этом случае мы успешно замочим себя сами, с минимальной посторонней помощью.