Дневник Егора Холмогорова

Посмотрел на фотографии Хусейна, которого собираются казнить, а может и впрямь казнят. Достойный, спокойный, мудрый человек, в котором трудно заподозрить пусть и не худшего из восточных деспотов, но тем не менее типичного представителя этой породы. Вспомнил бедного Милошевича, который у власти был лисицей, куда-то потерявшей льва, а вот в суде превратился в настоящего льва, укравшего интеллект у лисицы... Вспомнил и более ранние примеры, например Карла I Стюарта, который перед судом парламента из правителя благонамеренного. но капризного и нерешительного превратился в настоящего монарха, исполненного чувства достоинства. Подумал, что такое поведение под судом, какое-то удивительное свойство даже посредственных людей, прикоснувшихся к настоящей власти.

И вот что подумал. Хусейн нынешний управлял бы Ираком куда лучше Хусейна тогдашнего. Как и Милошевич совсем иначе правил бы страной из Гааги, чем он делал это из Белграда. И само собой придумался фантастический политический строй: карцерократия. Это власть правителя, де факто и де юре находящегося под судом, в тюрьме и на грани смертного приговора. Причем его судят за те самые действия, которые он совершает как правитель. Но не править, отказаться принимать решения он тоже не может, он обязан решать. В случае успешного правления процесс затягивается апелляциями на долгие долгие годы, пока подсудимый не скончается сам. В случае провала приговор выносится и приводится в исполнение.

Глупость конечно. Настоящая власть всегда и есть карцерократия, только суд небесный, а не земной. Но в качестве забавной детали для какого-нибудь фантастического романа, - было бы забавно.

27.12.2006

Подводить «итоги года» я давно уже зарекся. В моей жизни уже несколько лет подряд самые драматические перевороты случаются между 23 и 31 декабря. А итоги уже бывших событий этого года будет иметь смысл подводить в крайнем случае в конце следующего.

Поэтому если какие-то итоги и подводить, так только интеллектуальные. Их не так много, поскольку большую часть года мой мозг провел в состоянии обморока, сначала от одной болячки, затем от другой.

В начале года у меня вышли две книги — «Русский националист» и «Защитит ли Россия Украину». Самое смешное, что текст, который был бы бриллиантом, украшающим первую, был написан позже и включен во вторую — «Счастье быть русским». В том, насколько важно чувство этого счастья я за этот год убедился на примере своем и других людей. Если его нет, если нет внутренней радости, пронизывающей твою русскость, то любые «сознательные убеждения» деструктивны и ведут только к саморазрушению и разрушению идеи. Нараставшее чувство страха перед «безсчастным национализмом», у меня нарастало, но ни в какой текст не вылилось. Но еще, наверное, выльется.

Из тех интеллектуальных проблем, которые меня занимали в течение года необходимо выделить следующие:

Проблема приобретения, «наживания» этничности, врастания человека в нацию Привычной и надоевшей до чертиков глупой дихотомии «кровь или культура», я попытался противопоставить свою – «Молоко и мёд». Тем самым наряду с биологическим сходством с предками и сознательным усвоением культурного материала, я постарался показать место первичных био-социальных практик связанных со вскармливанием и начальной социализацией ребенка, а также место повседневных социальных практик, участия человека в трудовой и праздничной стороне жизни своего народа. Без этих составляющих, без молока и меда, человек не может родиться как представитель своего народа, остается так сказать «эмбриональным» русским или кем-то еще. И этого опыта никакая культура заменить не может, даже если ты освоишь её как джеймсбонд. Концепция, как это обычно бывает, была вежливо выслушана, «из уважения», после чего хозяева национального дискурса продолжили спорить о своем о девичьем, в сотый раз проворачивая один и тот же фарш через мясорубку.

Проблема соотношения нации и империи, в раскрытии своего взгляда на которую я сумел сказать лишь «А», не сказав «Б» — заболел и свалился. Из статей «Империя под ударом» и «Империя наносит ответный удар», была написана только первая. Сущность — в пояснении, что Империя — это не когда много народов и не когда один народ, и не тогда, когда кто-то кем-то командует. Сущность империи в независимости политического порядка общества от любых других: экономического, религиозного, племенного, этнического и так далее. Империя, говоря сложнее, является самолегитимирующимся политическим порядком, не нуждающимся в санкции ни извне, ни изнутри. До какой-то степени это прекрасно, до какой-то опасно, поскольку условием приемлемости для русских новой Империи может быть только бескорыстие её устроителей, иначе коктейль из имперского пренебрежения любыми общественными интересами во имя политики и корысти попросту общество взорвет. Во второй части я хотел указать на то, что нельзя недооценивать силу имперского порядка, который в следствие своей самолегитимности не должен зависеть от признания со стороны других стран, империй и порядков, в то время как нация может легитимироваться только через сообщество наций, через признание её другими. Теперь, думаю, может и хорошо, что не написал, поскольку в этом случае борцы с империей возненавидели бы её еще больше, ведь власть, которая покоится сама на себе и не боится даже Запада, оказалась теперь главным предметом ненависти в известных кругах. Эти речи тоже, разумеется, были всеми проигнорированы и я вновь и вновь выслушиваю сказки про пятую империю и крики, что русские устали от имперских амбиций и пустите их в Финляндию.

В процессе размышлений над феноменом Евразии, выработалась моя собственная концепция того, что из себя представляет это пространство, выраженная в статье «За Евразию без евразийцев». Сущность этой концепции в том, что Евразия как геополитическое пространство сконструирована русскими в ходе нашей истории и, до того момента, и на словах и на деле не существовала. «Великая Степь» не является центром Евразии и её осью, а для русских всегда была источником опасности и преодоления, никакой пан-номадизм (преклонение перед кочевниками) для русской идеологии и исторической мысли недопустим. Той особенностью географического строения Евразии, которая позволила русским сконструировать это пространство, является исключительно развитая речная сеть, позволяющая легко передвигаться по ней от Немана и даже Дуная до Амура. Русская цивилизация является не морской и не сухопутной, а акватической, опирающейся на реки и прибрежные моря как средства коммуникации. Именно реки позволили русским передвигаться по Евразии с большей скоростью, чем кочевники, давали им военное преимущество. Вытеснение кочевников из Евразии, ограничение их активности, которого добились русские, осуществлялось с помощью «запирания» пространства острогами и крепостями, «острожный» характер русской цивилизации, её способность создавать укрепления, — это вторая её важнейшая черта.

Самый значительный прорыв из тех, которые уже зафиксированы печатно, произошел в ноябре, когда были написаны «Политические категории русской цивилизации», прочитанные в качестве лекции в "Высшей Школе Политики" (самое удачное наше начинание этого года) В этой работе произведен некоторый синтез между «локальной» концепцией цивилизации, идущей от Данилевского, и «процессуальной», наиболее интересную версию которой как процесса обуздания аффектов дал Норберт Элиас. Было предположено, что процесс цивилизации в каждом из локальных цивилизационных образований носит специфический характер, поскольку работает с разными аффектами. Если западная цивилизация идет по пути обуздания сексуальной агрессии, то русская цивилизация работает с «русским аффектом», стремлением к уходу, растеканию, увеличению пространственной дистанции между социальными группами и индивидами. Именно работа с этим аффектом ведет к выработке специфических культурных и политических категорий русской цивилизации – прежде всего «самодержавия» и «града Китежа». Самодержавие — это единая власть, которая нанизывает друг на друга разрозненные и разнохарактерные части пространства, «уделы» и скрепляет их собой. «Китеж» — это один из образов Рая, который трансцендентен и недоступен для человека, но все же находится на земле, Рая, к которому может осуществляться пространственное движение. Взаимодействие этих двух категорий, нанизывающей пространства власти и духовно оправдывающей дальнейшее продвижение идеи пространственного Рая, порождает многие из феноменов русской цивилизации и империю, и «сакральную индустриализацию», и народную колонизацию, и опричнину, и крепостной строй и бегство от него. Из этой логики вытекает и кризис русской цивилизации в ХХ веке, поскольку вместо императива на пространственное растекание, Революция и связанное с нею распространение картины мира Нового времени, вызвало, напротив, сжатие, сворачивание русского пространства под предлогом его интенсификации. Отсюда вытекают и многие наши нынешние проблемы, включая мигрантскую. Именно с этим пространственным схлопыванием надо как-то работать и что-то делать.

В конце года я для себя начал уделять больше внимания культурной проблематике — будь то кино, фотографии, архитектуре, комедии, даже гламуру. И осознал одну очень важную вещь, которая заставила меня «катапультироваться» из ЖЖ. Современное общество достигло предела инновационности, поскольку эта инновационность связана с его способностью хранить и передавать информацию. Чем больше мы можем сохранить, тем больше мы можем изменить, поскольку сохраненное все равно вполне не пропадет. С появлением видео, Интернета и блогосферы степень сохранения информации стала абсолютной, человек может сохранить себя хоть по секундам (с внешней стороны, конечно, фиксирование внутренней информации вещь вряд ли возможная в принципе). И встала другая проблема — проблема повышенного информационного шума, случайности информации, событий, сведений, проблема большого количества псевдоинформации — будь то гон виртуалов, прямая фальсификация, или «ревизионизм», то есть фальсификация с помощью обвинения в фальсификации. Ключевой становится проблема селекции информации. Она предполагает создание защищенных каналов информации, иерархизацию источников, по степени жизненной важности получаемой из них информации, возрождение понятия авторитета. Даже блогосфера, хотя и в довольно нелепых рейтинговых формах, стремится к этой иерархизации. Но настоящий реванш авторитета и появление понятия информационных традиций — еще впереди.

Ну и, конечно, великим приобретением этого года было слово "фофудья", ставшее для меня настоящим знаменем, символом того, за что я борюсь - не просто абстрактный и общечеловеческий подход к национальности, а любовь к её быту, её внутреннему традиционному строю и внешним отличием, отсутствие боязни быть непохожим на "порядочных" даже внешне. Появление этой темы ставит, возможно, еще один актуальный вопрос на повестку будущего - вопрос о возвращении русским своего внешнего вида, человеческого облика, о построении формулы этого возвращения, вопрос о сочетании разновременных и разнохарактерных традиций в этой внешности.

В общем этот год был довольно грустный, полный обманутых надежд, разочарований, предательств, болезней, пустоты и одиночества. Но, по своему, очень продуктивный, как я начал убеждаться в этом к ноябрю-декабрю. Были и некоторые очень значимые и важные встречи и знакомства и в реальном мире и в сети тоже. Это был год скрытой надежды, которая, быть может, превратится и в открытые свершения.

26. 12. 2006

«Миросистемный анализ. Введение» Валлерстайна — великолепная книга, по хорошему просто и ясно об очень сложных вещах, остроумно и с постановкой больших проблем. Порождает сразу множество мыслей, которые непросто собрать в одну кучку.

Например, мысль о том, что Россия все-таки находится в своеобразной когнитивной тени у западных социальных теоретиков. Валлерстайн подробно пишет об эволюции западной науки об обществе, что вот были страны ядра миросистемы, которые изучались историей и социологией, прежде всего Англия, Франция, Германия, США и… Италия, где и жили большинство историков и социологов, как будто никакой России, где их было уж точно не меньше чем в Италии, и в помине нет. Дальше он продолжает, что примитивные народы изучала этнография-антропология, а для тех, которые не были европейцами, но и не попадали в этнографический ряд придумали востоковедение-ориентализм. И опять получается, что хотя Россия не Европа, никакого способа для её познания разработано не было. Валлерстайн начинает замечать Россию только тогда, когда она становится СССР и только в связи с русской марксистской школой, больше никак. Россия как система оказывается непрозрачна и непознаваема. Еще смешнее читать в предисловии Дерлугьяна, что Россия – это империя, «предшествующая» миросистеме капитализма. Если начинать отсчет капиталистической миросистемы с 1492 года, с открытия Америки, то никакой России как империи в этот момент не было и в помине. Россия как империя развивается параллельно развитию стран ядра капиталистической миросистемы.

В середине работы Валлерстайн замечает, что расовая и этническая нетерпимость, вообще сегрегация практикуется между низшими, поскольку сегрегационное сознание примиряет с социальным неравенством и, с другой стороны, дает почувствовать, что есть те, кто еще хуже – черные. В то время как элиты вовсю практикую универсализм, терпимость и свальный грех, поскольку отбор в них идет по критериям эффективности. Можно сколько угодно обиженно надувать губы, но это, к сожалению, так, — элиты более порядочной и более национальной, чем простой народ, не бывает. А вот сегрегационная концепция национализма может быть устроена по разному. Она может быть устроена через понятие национального суверенитета (что совсем не обязательно означает мультипультурность нации), грубо говоря: «вот наша территория, мы будем все сидеть здесь, никого сюда не пустим, никаким чуркам гражданства не дадим, у них своя богатая внутренняя жизнь, у нас своя». А может быть устроена через понятие этнической сегрегации (что совсем не обязательно означает этнический гегемонизм и патриотизм), грубо говоря, так: «русских людей обижают жиды, американцы и чеченцы, такая поганая система, что обижает уже вот какую сотню лет, ничего ужо мы придем к власти и всех тоже обидим, а пока давайте обидим хотя бы узбеков». Первое направление, это направление, в котором народ вынуждает двигаться элиту, заставляя её делиться, говорить не «моё», а «наше», второе направление – это направление, в котором элита заставляет двигаться народ, заставляя его примиряться с неравенством и ограблением. И, в общем, не трудно понять, в какую сторону у нас зашустрил т.н. «национализм» в последний год. По сути — это идеология брюзжащего примирения русских с сегрегацией, с тем, что «делиться» никто и ни с кем не будет, а потому хоть на узбеках отыграемся. Я уже весной это почувствовал по гробовому молчанию вокруг моей книжки, написанной именно в ключе суверенного, а не виктимного национализма и стал ждать как это проявится. Ну вот, проявилось.

Самое любопытное, при этом, что сторонники виктимного, сегрегационного национализма считают, что бегут впереди, а не позади паровоза истории, поскольку мы наблюдаем закат эры государств, они уже больше ни на что не нужны, и все будут определять корпорации-мафии. Тут третье интересное умозаключение из Валлерстайна — в рамках капиталистической системы государства неотменяемы, поскольку она держится именно на них. Капитализм основан не на «свободном рынке», а на его преодолении, получении сверхприбылей от «ведущих товаров» и формирования «квазимонополий». Чтобы как-то закрепить положение квазимонополий нужен закон, нужна репрессивная власть государства, которое охраняет патенты, гарантирует сделки, и, главное, берет на себя большую часть экстернализированных издержек (то есть тех издержек, которые производители сами не платят и никогда не станут платить – на инфраструктуру, на возобновление ресурсов и т.д.). Только совокупность всех этих действий государств и позволяет капитализму работать так, как он работает, то есть стремиться к бесконечному увеличению прибыли. Поэтому, пока жив капитализм, никакие государства-корпорации, то есть государства, которые сами из себя представляют бизнес-структуры, не будет. Хотя бы потому, что они в этом случае начнут вести себя как производители, то есть искать внешнего гаранта своих прибылей, и пытаться экстернализировать издержки, заставит строить дороги кого-нибудь другого…

И тут, наконец, четыертый и самый интересный вопрос, о кризисе и крахе капитализма, который пророчит Валлерстайн. Симптомы кризиса, которые он описывает, конечно никакой не кризис системы, а просто состояние «фазы Б» Кондратьевского цикла, когда все сыплется и распадается. А вот более долгосрочные тенденции, которые Валлерстайн подмечает, действительно интересны — это постоянная тенденция к снижению прибыли капиталистов в связи с ростом издержек – наемные работники начинают требовать всё больше, технологические процессы все дороже и сложнее и налоги, которые требуют государства, все время растут. Капиталисты решают эту проблему последние сто лет с помощью бегства производства, то есть переносят производство туда, где рабочим можно платить меньше, а налоги не платить вообще, ограничиваясь взятками. Однако тут Валлерстайн резонно замечает, что место-то на этой планете кончается, остается не такое уж большое число демографических массивов, куда можно перенести производство и заставить людей работать за гроши, да и там требования работников быстро вырастут. Другими словами, потенциал для получения высоких прибылей все сокращается и сокращаяется и, в итоге, капитализм должен схлопнуться, — получается практически Марксова конструкция, но только в ней капитализм не разрывается внутренними противоречиями, а сжимается, оказывается раздавлен собственной тяжестью.

Любопытно, что Валлерстайн не видит тут одного очень интересного выхода для капитализма. Для того, чтобы сохранить возможность сверхприбылей нужен очень дорогой товар, производство которого стоит не очень дорого, который можно производить с минимальными издержками на зарплату и с которого можно не платить налоги. Такая катеория сверхприбыльных товаров, безусловно, есть — это запрещенные товары, то есть, прежде всего, наркотики, порнография и прочая гадость. Налогов с них государство не берет, зато выполняет очень важную функцию по их удорожанию, накладывает на них запрет. Обойти этот запрет непросто, возрастают издержки, но калькулируются они довольно замысловато и в их цену можно закладывать сколь угодно высокую прибыль. При этом поведение потребителя в данном случае не подчиняется принципу предельной полезности, во всяком случае с наркотиками, — чем больше получил тем больше надо, пока совсем не сторчишься. Для других запрещенных товаров это верно, конечно, в меньшей степени, но в целом тоже подчинено принципу DSB (drug seeking behavior), потребитель любой ценой ищет возможности, чтобы удовлетворить свой спрос. Собственно, единственная ущербность этой модели, это то, что она ведет ко всеобщему разрушению, разрушению здоровья, десоциализации, и т.д. Хотя с самого зарождения капиталистической системы торговля такими социально деструктивными товарами (будь то рабы или опиум, алкоголь во время сухого закона, секс-индустрия) составляет значительную часть реальной, а не выдуманной социологами капиталистической системы.

Идеальным был бы случай запрещенного товара, который, при этом, однако ж не разорял бы потребителя совсем и не убивал его — если к общей беде такой товар будет найден (там секс-рабы, доноры и донорские органы или еще чо-то из того же мерзкого арсенала), то капитализм не только расцветет как миленький, но и наберется новых сил. Иначе и в самом деле непонятно, на чем будет строиться повышательная А-фаза Кондратьевского цикла, начинающуюся что называется «вот на днях». Очевидно, что это не будут информационные продукты – они уже вышли в тираж, уже вынесены из центра на периферию, уже подвергнуты беспощадному тиражированию пиратами. Европейцы что-то говорят о том, что такими товарами будут образовательные технологии, но это явно невероятный вариант, поскольку издержки в данном случае столь высоки, что вообще не оставляют капиталистам шансов на прибыль. А вот высокотехнологичные «запрещенные товары», будь то кислота или еще какая гадость, которую выдумают изобретательные люди — почему бы и нет… Будет «маковый капитализм», в котором лидерство перейдет от США к условной Аль-Каеде…

В этой связи любопытно еще одно наблюдение Валлерстайна. Он говорит о «тридцатилетних войнах», в ходе которой претендент на создание из миросистемы мироимперии сражается с претендентом на экономическую гегемонию в миросистеме. 1618-1648, 1789-1815, 1914-1941. Нетрудно заметить, что каждый раз в этом столкновении свою роль играет Россия, благодаря поддержке которой мирогегемону и удается завалить мироимперию. В годы Тридцатилетней войны австрийцы бы всех завалили, если бы против них не выступила бы Швеция, обеспеченная русским хлебом. В случае с Наполеоном и Гитлером всё вообще понятно, нам пришлось вмешиваться напрямую. Ситуация сейчас довольно любопытна — скорее всего через короткое время США попросту сольются сами, их не придется даже добивать. А вот дальше начнется схватка между мироимперией и мирогегемоном. Претендент на мироимперию кажется очевиден — это Китай, страна больше всего похожая на централизованную Францию и кайзеровскую германию, по совокупности внутренней мощи, экономического роста и военной силы. А вот претендент на мирогегемонию пока не проглядывается, он станет понятен тогда, когда возникнет определенная ясность с группой ведущих товаров нового повышательного цикла. Но если это и в самом деле будет какая-нибудь конопля, то будет очень смешно. Может ли оказаться этим претендентом Россия? Не думаю, поскольку в рамках миросистемы капитализма мы явно находимся в положении внесистемного стабилизатора. Да нам оно и не надо.

И, наконец, последняя мысль. Сейчас явно намечается точка бифуркации в глобальной истории. И просматриваются три альтернативы:

— Продолжение чередования капиталистических циклов, начало А-фазы Кондратьевского цикла с новыми ведущими товарами, скорее всего – «запрещенными», что позволит резко увеличить прибыльность этого занятия.

— Возникновение новой миросистемы, которую мечтатель Валлерстайн когда-то придумал как альтернативу капиталистической мироэкономике. Строй с единым мировым правительством, в котором отношения материального неравенства по оси центр-периферия, будут заменены культурной дифференциацией. Кажется сейчас даже сам автор угостил эту теорию ядом.

— Возникновение вместо мироэкономики новой миросистемы, точнее миросистем, поскольку единая миросистема это скорее патология, связанная с особенностями капитализма, чем норма. Это мироцеркви, то есть религиозно идеологические миросистемы, в которых будут прежде всего идти процессы смыслообращения, а экономика приобретет нормальный вид хозяйства…

Гипотеза о мироцерквях возникает не случайно, а на стыке с другим титаном современной социологии Эйзенштадтом (интересно, что они с Валлерстайном кажется друг друга игнорируют). Мироимперии Валлерстайна имеют явную параллель в мировых империях «Осевого времени» у Эйзенштадта, Мироэкономика Валлерстайна точно соответствует духу Эйзенштадтовского «Нового времени».

Однако логика Эйзештдата неумолимо требует возникновения вслед за Новым временем еще одной исторической оси, которой от «Осевого времени» достанется принцип «идеальный порядок трансцендентен реальному», а от «Нового времени» принцип «идеальный порядок поддается конструируется реальным». То есть мир идей и религиозных ценностей потусторонен, никакого царства Божия на земле быть не может, но зато царство Божие на Небе поддается определенному управляющему воздействию, определенным конструктивным усилиям с земли…. — это, собственно, единственная еще нерализованная возможность социального порядка.

В миросистемной логике это потребует возникновения особого рода миросистем, которые заняты конструированием трансцендентного. Насколько бы они ни были религиозны в действительности, иного имени для них, кроме как мироцеркви, я придумать не могу.

23.12.2006

Пересматриваю старые киносказки – Роу и Птушко. Конечно эпический стиль Птушко, его завораживающие, более нигде не виданные картины русский природы, его придумки (вроде кургана из рабов, на который поднимается Калин-Царь) мне куда больше нравятся, чем ирландский юмор шутника Роу. Хотя оба, на самом деле, милы и неистощимой выдумкой, и горячим патриотизмом, и удивительным умением дарить радость, и способностью показать русскую душу в её возвышенной самобытности, в общем, всем тем, что наши маленькие «соратники» называют «фофудьей». Птушко удивительно социологичен – «Илья Муромец», например, это не боевик, а социально-политическая драма о патриотизме, измене, верности, о добром князе и дурных боярах… Зато Роу, что называется, жжот. Чего стоит эпизод из «Кащея Бессмертного», где богатырю Никите ситуацию с налетом Кащея разъясняет…. гриб-мухомор, а потом еще и говорит: «сними с меня шляпку, она тебе пригодится». Не думаю, что режиссер и сценарист совсем не понимали что делают. Этнографической литературы в 1944 году было уже вполне достаточно.

Ну да я не о том… В «Илье Муромце» есть один персонаж, который удивительно точно воплощает в себе все светлые идеи финландства. «Русский по крови», мощный богатырь, молодая кровь - свободная от бремени традиции, никакого там гнета культуры и вообще русскости по культуре, никакой решительно «фофудьи» не носящий и относящийся к ней с презрением. Смекнули, о ком идет речь?

О «богатыре нахвальщике» Сокольнике, разумеется.

Вот вам химически чистый образец «русского по крови», поскольку ничего больше русского в нем нет. Всем остальным он пить-дать татарин, на темной стороне, нахал и злодей, что, впрочем, финландцев мало смущает, поскольку они обожают всевозможные отождествления в стиле русские – это толкиеновские орки, русские – это нежить, «Иисус – это бог Запада», значит нам надо быть с его противником и всё в том же духе.

При этом сказать, что Сокольник нерусский – нельзя, поскольку из тезиса «русским нельзя стать» с неопровержимостью следует и обратный – перестать быть русским тоже нельзя. Если какое-то свойство не может быть добровольно приобретено, то оно не может быть и добровольно утрачено. В фильме, где полагается хеппиенд для детей, опознание приводит к мгновенной перемене Сокольником стороны, он смотрит на перстень, вспоминает мать, и переменяет сторону, из русского по крови становится вновь русским по поведению.

Такое мышление на уровне детской сказки характерно, в общем-то, и для наших «фофудиомахов». Они тоже думают, что выращенный ими упырь станет в итоге сражаться на нашей стороне. Но такое мышление, разумеется, совершенно нехарактерно для русской былины с её тысячелетней мудростью.

Давайте вспомним.

У того у моря у холодного,
У того у каменя у Латыря,
Тут живет един сын с родной матушкой.
Молода юность, десяти годов,
Он замог, детинушка, конём владать,
Он немецьким копейцом замог штурмовать,
Он здымать замог свою палицу буевую,
Хоть не тежолую палку - девеносто пуд.

Отчужденность от Русской Земли у молодого да раннего воина сразу подчеркивается его «немецьким копьецом», так сказать духом фаустовской гордыни, которым пронизан весь характер Сокольника.

Когда Сокольник отправляется во чисто поле, как явствует из контекста – на охоту, мать дает ему благословение – встретить отца и встретив почтить, уважать старость.

Уж ты ой еси, мое чадо милое!
Ты когды поедешь по чисту полю,
Ты увидишь когда старого седатого,
Не доедиши старому, с коня ставай,
Кланяйся старому понизёшинько,
Понизёшинько старому, ниже пояса,
Ниже пояса старому, до сырой земли,
До сырой земли старому, в ногу правую.

Совета этого Сокольник разумеется не слушает. «Старость», традиция для него нипочем. В другом варианте былины Сокольник прямо приобретает черты тешащегося своей силой Антихриста, приходящего с Запада, что символизируют сопровождающие его звери, явно отсылающие к апокалиптическим четырем зверям (а орел и есть один из этих зверей)

Под той сторонушкой под западной
Едет невежа потешаицця,
Небылыма он словами похваляицця,
На поезде он стрелоцьку постреливат,
На полетике стрелоцьку подхватыват,
Впереди его бежит серой волк,
Позади его бежит большия пёс,
На правом плеци да блад ясен сокол,
На левом плеци - сизой орёл.

В других вариантах фигурируют еще медведь, голубь, иногда на голове «черный кречет заморский».

Планы в отношении Руси у этого «русского по крови» вполне определенные. Во втором варианте былины они прописаны так:

Я зайду-заеду в стольный Киев-град -
Соборны церьквы все - конюшнами,
Чудны образа во грезь стопцю,
Самого князя голову срублю,
Саму княгинушку с собой возьму!

Так что в мечтах и методах, в общем, ничего не меняется. И Планы решить вполне определенным образом вопросы «с этой властью» - тоже. Вот уж воистину – нет ничего нового под солнцем…

Чуть в сторону - Илья и в фильме и в былине о Калине царе выступает как столь ненавистный фофудиомахам тип национал-охранителя. В фильме он, заключенный по навету боярскому в темницу на десять лет и едва не уморенный голодом, соглашается выйти на рать. Не ради князя Владимира и не ради княгини Апраксии, а "для ради Матушки Свято-Русь Земли". И это вместо того, чтобы заявить, что «между Владимиром и Калиным нет никакой разницы и еще неизвестно кто хуже» и что «кровавый оккупационный режим Рюриковичей и их олигархов-бояр должен быть уничтожен любой ценой».

В каноническом тексте былины отсутствует даже мотив обусловленности действий Ильи, для него патриотический долг вообще не является предметом обсуждения. «Дискуссия об отношении к власти» переносится на спор Ильи с его дядей Самсоном Самойловичем, которому в уста вкладываются типично «национал-оранжистские» аргументы:

Говорит ему Самсон Самойлович:
- Ай же крестничек ты мой любимыий,
Старыя казак да Илья Муромец!
Ай не будем мы да и коней седлать,
И не будем мы садиться на добрых коней,
Не поедем мы во славно во чисто поле,
Да не будем мы стоять за веру, за отечество,
Да не будем мы стоять за стольный Киев-град,
Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви,
Да не будем мы беречь князя Владимира
Да еще с Апраксой-королевичной:
У него ведь есте много да князей-бояр -
Кормит их и поит, да и жалует,
Ничего нам нет от князя от Владимира.

На что «охранитель» Илья возражает:

Говорит-то старыя казак Илья Муромец:
- Ай же ты, мой крестный батюшка,
Ай Самсон да ты Самойлович!
Это дело у нас будет нехорошее,
Как собака Калин-царь он разорит да Киев-град,
Да он чернедь-мужиков-то всех повырубит...

Но Илья в одиночестве справиться с полчищами Калина не может и попадает в плен. Где и выслушивает «интересное предложение о сотрудничестве – жратва, бухло и кэш:

Говорил собака Калин-царь да таковы слова:
- Ай же старыя казак да Илья Муромец!
Да садись-ка ты со мной а за единый стол,
Ешь-ка яствушку мою сахарную,
Да и пей-ка мои питьица медвяные,
И одень-ко ты мою одежу драгоценную,
И держи-тко мою золоту казну,
Золоту казну держи по надобью -
Не служи-тко ты князю Владимиру,
Да служи-тко ты собаке царю Калину.

Ответ Ильи, думаю, «национал оранжистам» будет глубоко непонятен:

- А й не сяду я с тобою да за единый стол,
И не буду есть твоих яствушек сахарниих,
И не буду пить твоих питьицев медвяныих,
И не буду носить твоей одежи драгоценный,
И не буду держать твоей бессчетной золотой казны,
И не буду служить тебе, собаке царю Калину.
Еще буду служить я за веру, за отечество,
А й буду стоять за стольный за Киев-град,
А буду стоять за князя за Владимира
И со той Апраксой-королевичной.

Не понял богатырь «особенностей текущего момента», не осознал тезиса, что Русь-тюрьма народа, а Киев-упырь городов русских. Не захотел почему-то стратегических инвестиций и превращения города Мурома да села Карачарова в маленькую Финляндию под добрым покровительством собаки Калина-царя.

Но вернемся к нашей основной теме – общению Ильи со своим сыном, «русским-только-по-крови».

Он ничем, видно, зовёт нас, ни во што кладёт. –

Так все это чудо в перьях комментирует Илья. Алеше Поповичу справиться не удается, Добрыня даже и не пытается, пробует увещевать Сокольника словами. Ответ нашего «русского-только-по-крови» на все это дело один:

Я старого возьму к себе в прикащики,
Я Добрынюшку возьму во писари,
Я Иванушка Горденова - во конюхи,
Я тебя, Олёшку, - чашки-ложки мыть. -

Тогда за дело берется Илья, его истинный отец. Но для него важен, прежде всего, ответ на вопрос, какого города, какого рода-племени, какого отца-матери нахальник. Он пытается определить его место в традиционном космосе.

Ты какой земли, какого города,
Ты какого отца, коей матери,
Тебя как, молодца, именём зовут,
Величают удалого из отечества

Но тому, в общем, ответить словом нечего. Только делом. Начинается изнурительный бой, в котором Илья едва не оказывается повержен:

У старого рука права промахнуласе,
Да его левая нога подвернуласе -
И упал тогды старой на сыру землю:
Во озерках вода вся сколыбалася,
И сухое пеньё обломалосе,
Сыро дубье со вершинами соплеталосе.
Тогды сел ему собака на белы груди,
Розрывал он его латы-панзыри
И те же кольчуги золоченые.

Но Илью спасает чудо, молитва, напоминание Богу о том, что богатырь был истинным защитником Веры и Земли.

Тогды взмолилса Илья Муромец:
Уж ты ой еси, Спас многомилосливой!
Пресвета, говорит, мать Божья Богородица,
Я стоял за веру православную,
Я за руськие церкви за соборные,
И за все монастыри богомольные -
Уж ты выдала меня собаке на поругание! -
У старого тогда силы вдвоё прибыло,
Он и сшиб-сломил собаку со белых грудей.

Победив Сокольника Илья все пытается выведать его имя и происхождение. И со второго раза, хорошенько поднажав, добивается ответа:

От того я от моря от холодного,
От того я от камешка от Латыря,
Я родилса от матушки Златыгорки,
От той ли паленицы преудалые.

Узнав сына Илья ведет себя как и положено настоящему русскому отцу:

Тогда стал Илья со черных грудей
И берет его за белы руки,
Человал его в уста сахарные:
Уж ты ой еси, мое чадо милое!
Мы с твоей матушкой Златыгоркой
Спали-ночевали в одном шатре,
И тут мы тебя, видно, прижили.

Богатыри прощаются, Илья ложится спать в шатер. Но Сокольник воспринимает свое истинное происхождение совсем не так, как его воспринимает Илья. Илья его принимает как сына, как родную кровь. И поступает с ним по чести. Сокольник же весть о своем происхождении воспринимает как пятно позора и сперва оскорбляет свою мать и клевещет на отца, а затем совершает двойной грех – матереубийство и отцеубийство:

Приехал Сокольник ко своему двору,
Ко своей ли матери родимоей.
Стречат его матушка родимая:
Уж ты ой еси, мое чадо любимое!
Не видал ли ты старого-седатого? -
Ответ держит удалой доброй молодец:
Уж я видел старого-седатого,
Старой называт тебя блядкою,
А меня обзыват он выблядком. -
Берет он во свою руку правую,
Берет свою саблю вострую,
Новую саблю, необновлену,
И ссек у ей со плеч голову,
Идёт ко своёму коню доброму,
Повеся идёт буйну голову,
Идет, потупя очи ясные.
Садился молодец на добра коня,
И поехал он по чисту полю
Искать старого Илью Муромца.
Приехал к старому ко белу шатру
И скоро скочил со добра коня,
Берет в руки копейцо бурзомецкое,
Распахнул у шатра полу правую,
Ткнул старому во белы груди.

Поняли ли Вы? Еще раз. Илья называет Сокольника милым чадом. Но тот сам себя называет «выблядком» и убивает родную мать, которая просила его почитать отца, а затем покушается на родного отца.

Илью во втором варианте былины спасает крест:

По великому старого по счастьицу
Попало старому в чуден крест,
Толшчина креста - аршин была,
Долина креста - коса сажень,
Зашло копье да до полу-креста.

Но тут он уже нахального преступника с черным сердцем не щадит. На чем, собственно, история и кончается:

Соскоцил-то старой да на резвы ноги,
Схватил Сокольника за черны кудри,
Подымал он его выше буйной гловы,
Опустил он его о сыру землю,
Придал он его смерти лютоей.

Интересно, что точной параллелью этому сюжету является иранская история о Рустаме и Сухрабе. Но Сухраб имеет хотя бы извинение в том, что наполовину он туранец. Сокольник такого извинения не имеет, - что Златыгорка половчанка или кто еще ниоткуда не следует, мало того, она требует от сына почтительности к Илье. А по своим «природным» качествам Сокольник – русич, настоящий сын богатыря – удал, силен, отважен. Его проблема не в дурной крови, а в «нахальстве», в том, что он напрочь лишен того культурного, традиционного содержания, той аккультурации, которая требуются русскому богатырю и которая может быть передана только отцом.

Вот такая вот поучительная история.

На самом деле очень хочется в Киев, в пещеры. Приложиться вновь к мощам преподобного богатыря и к мощам Нестора Летописца, святого покровителя каждого русского историка.

17. 12. 2006

В процессе работы понял одну глубоко поразившую меня вещь. Оказывается несмотря на свой марксистски-материалистический характер теория происхождения языка Марра-Поршнева ближе всего стоит к библейскому преданию о разделении языков и «Вавилонской башне».

История с башней прекрасно всем известна:

«На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (Быт. 11, 1-8).

Смысл её тоже прост. Господь смешал языки, чтобы воспрепятствовать человечеству уклониться в один общий грех, разделил людей на народы и нации, с тем, чтобы распределить между различными группами различные пороки и дурные склонности. Разные добродетели тоже, конечно, распределены всем далеко не равномерно, но все-таки специфичность лица разных племен и народов – это скорее специфичность присущих аффектов, пороков и грехов… В результате люди не могут договориться ни на что плохое сколько-нибудь совместно, - даже на всеобщий Либерализм, Мировую революцию или глобальный Халифат, даже на разврат общий не могут договориться. Мало того, склонны поступать назло надменному соседу. Тем и живы. Пока одни культивируют садистическую агрессию, другие, назло им, пестуют человеколюбие и гуманность, зато вкупе с изнеженностью и распутством. Но едва распутство начинает входить во всеобщую моду, обязательно найдутся те, кто скажет, что развратничать слишком расточительно, а во всем нужна умеренность, аккуратность, бережливость и жадность. И так далее… Поскольку языки, как мы прекрасно знаем еще от Сепира-Уорфа, это не просто языки, а определенные картины мира, определенные конструкции поведения, характерные для разных народов.

Теперь сравним этот подход с подходом Поршнева. Поршнев вообще был типичный русский гений. Профессионально занимался одним (средневековой Францией), при этом всю жизнь разрабатывал свою Идею – гипотезу о происхождении человека, которая настолько экстравагантна, что вызывала у антропологов настоящую истерику – палеоантроп ел падаль, потом научился убивать и есть себе подобных, для чего вывел специальную породу особенно кротких существ, ставших – современными людьми, поскольку у них отсутствовал, в отличие от палеоантропов, инстинктивный запрет на убийство других видов. В итоге неоантропы всех и одолели, а человеческая культура – система отталкиваний от того отвратительного существа-людоеда (разумеется, так и подмывает назвать его не йети, а еху), которое некогда вывело нас, людей, в качестве своей кормовой базы. На самом деле гипотеза не столько марксистская, сколько сама по себе гностическая (а гностицизм – известный порок значительной части русских гениев).

Чтобы подтвердить гипотезу Поршнев искренне надеялся найти снежного человека. Самое смешное, что гипотеза начинает в некоторых частях подтверждаться, по крайней мере в рамках дарвиновской эволюционной парадигмы, – что «палеоантропы» питались падалью, а не охотились сейчас признает большинство антропологов. Интересно и то, что Поршнев фактически признает факт эволюционного разрыва (еще точнее – «взрыва», которым является человеческая история в истории природы) между человеком и нечеловеком, который ставит Дарвинизм под вопрос весьма и весьма серьезно. А его концепция «искусственного отбора», породившего неоантропа фактически дарвинизм в подходе к человеку убивает… Ну да не суть – в конечном счете гностический эволюционизм, с Еху в качестве творца, ничем не лучше дарвинизма.

Но вот теория суггестии, палеопсихология (подробней, хотя и не интересней всего изложенная в большой книге "О начале человеческой истории") даже если всю остальную поршневскую пра-антропологию отбросить, имеет совершенно самостоятельное и революционное значение. Логика проста – в обезьяньем стаде основным каналом управления является имитация – вожак делает, остальные повторяют, вожак захватывает, запрещает, принимая угрожающие позы – остальные подчиняются. Вожак может в любой момент подкрепить свое действие санкцией, применить силу и защиты от него нет. Однако есть лазейка, на которую Поршнев и указывает – с каждым рефлекторным действием сцеплено другое, которое тормозится первым, условно говоря, пока обезьяна пьет она не чешется. И возможно высвободить этот заторможенный рефлекс, тем самым затормозив другое действие. Это возможно сделать с помощью имитации, подражания. Например, если пьющей обезьяне сымитировать чесание, то она займется им, забыв даже физиологическую потребность в питье. И вот, среди предполагаемых пра-людей троглодитов (кушающих других) воцаряется интердикция, умение блокировать действия других сородичей, а заодно и других животных в своих интересах – прикрываясь от хищников другими хищниками, вынуждая их оставлять добычу и т.д.

Вслед за характерной для троглодитов интердикцией наступает время суггестии, то есть второй сигнальной системы, словесного или предсловесного воздействия на других людей, характерного для неоантропов. Это воздействие полностью блокирует все инстинкты (и, прежде всего, – защитные инстинкты) жертвы, вынуждая её отказываться от полезных для нее действий, вынуждая ее к «насильственному» альтруизму. Примеры гипнотической суггестии, предания о пении сирен и т.д. слишком обширны, чтобы их тут приводить. Фактически суггестия оказывается на новом уровне синтезом имитативного и интердиктивного управления, - это навязывание своего желания, но навязывание теми средствами, которые прежде применялись для противодействия такому навязыванию. Предполагается при этом, что словесные формулы (буду ли я далек от истины, если назову их заклинаниями) способны напрямую перехватывать управление нервной системой другого человека.

Дальше наступает следующий шаг, который Поршнев называет контрсуггестией и который кладет в основу человеческой истории. Это сопротивление суггестии, отказ от выполнения того приказа, который заключен в суггестивном заклинании. Таких форм контрсуггестии несколько – уклонение от слышания (вплоть до простого заткнуть уши), передразнивание и высмеивание, молчание. Понятно, что контрсуггестия ведет к четкому психологическому формированию индивида, того я, которое уже на уровне слов, второй сигнальной системы, говорит свое нет, подтверждая голос инстинкта и мешая его отключить. И одна из основных форм контрсуггестии – это прерывание коммуникациис другими группами людей, ограничение своей возможности услышать только ближайшими соседями и родными, которые говорят с тобой на одном языке.

Дальше лучше процитирую знаменитую работу «Контрсуггестия и история»:

«Если невозможно вовсе не слышать звуков речи, можно их не понимать, не принимать, перекрыть фильтром. В частности, психолог может предложить именно такую гипотезу глоттогонии — происхождения множественности языков. Как известно, издревле существуют в лингвистике две противоположные модели: Н. Я. Марр описывал их как пирамиду, стоящую на вершине, т. е. начинающуюся с общего праязыка, понемногу разветвляющегося; и как пирамиду, стоящую на основании, т. е. начинающуюся с великого множества соседствующих языков (по С.П. Толстову, «первобытная лингвистическая непрерывность»), которые затем, скрещиваясь, расходясь и снова скрещиваясь, укрупняются и в перспективе движутся к единству. В этом вековечном споре, возможно, правы обе спорящие стороны: процесс мог идти в глубинах предыстории по первой модели, чтобы позже уступить место второй. Однако и первую модель невозможно понимать в смысле классического сравнительного языкознания: если вначале еще не было множественности языков, то вместе с тем это не был еще и язык, это была лишь некоторая психофизиологическая фаза на пути становления человеческой речи — фаза суггестии. Язык же — это уже обязательно данный язык в его отличии от другого или других, посредством этого отличия он и складывался как язык, а тем самым — и как сфера непонимания для иноязычных (возможно, через промежуточное звено или пограничное явление билингвизма).

Непонимание прикрывает человека от суггестии. При этом непонимание наиболее радикально на уровне фонологическом, когда невозможны вообще восприятие и репродукция слова, а без этого не может быть акта внушения. Следовательно, здесь контрсуггестия состоит, как бы в фонологической глухоте по отношению ко всем другим способам произносить что-либо — кроме узко ограниченного способа своих ближних. Правда, сила внушения последних при этом, может быть, даже возрастает, так что следующая ступень контрсуггестии потребует уже снова приобщения к чужим звукам, чтобы взаимно нейтрализовать разные суггестии. Непонимание может пролегать позже уже не на фонологическом уровне, а на лексическом, синтаксическом и логическом уровнях. Но это относится уже не только к истории языков (глоттогонии), но и к истории развития мышления».

Другими словами, язык как специфическая коммуникативная форма – это не средство понимания между людьми (что возможно и многими другими способами), а средство непонимания, средство самозащиты от внушения. Если учесть, что суггестия понимается Поршневым не как средство побудить людей на что-то хорошее, а как манипулятивная форма, форма прямой эксплуатации, то библейская аналогия окажется если не полной, то очень близкой. После распространения контрсуггестии невозможно до какого-то момента появление мега-суггестора, который смог бы побудить людей на сооружение Вавилонской башни. Контрсуггестия выступает как синтез суггестии и интердикции.

Разумеется, осуществляется и следующий синтез – суггестии и контрсуггестии, который, за неимением креатива, Поршнев называет контр-контрсуггестией. Это преодоление контрсуггестивного сопротивления с помощью принуждения или убеждения. Принуждение это возвращение к первоначальным имитативным ходам вожака стаи, применение на новом уровне возможных физических санкций, точнее – их угрозы. Это манипулирование страхом, а значит теми самыми инстинктами, которые пытается отключить суггестия. Теперь они не отключаются, а подчиняются суггестивным целям – страх голода против страха смерти, чтобы заставить во имя пропитания жертвовать жизнью, или наоборот – страх смерти против страха голода, чтобы заставить из страха перед насилием работать день и ночь за похлебку и отдавать господину последнее. Убеждение – это встраивание внешних аргументов во внутреннюю речь, внутреннее кольцо, предложение своей воли в убедительных для «Я» формах, попытка доказать, что в подчинении требованию ничего противоречащего интересам индивида или его группы нет. Контр-контрсуггестия создает великие идеологии, государства, религии и культуры.

На самом деле дальше по этому кольцу можно двигаться почти до бесконечности, как и по кольцу оборонительных и наступательных вооружений. Во всяком случае, моя собственная теория смыслократии находится в полной конвергенции с поршневскими воззрениями, интересно, что мне даже пришло в голову понятие «смыслового интердикта», хотя к тому моменту я Поршнева еще не читал. Фактически такой смысловой интердикт – есть развитая форма интердикции-контрсуггестии, однако сама смыслократия – это продолжение линии суггестия-контрконтрсуггестия, контроль уже не над инстинктами и не над мыслями, а над самой возможностью говорения, над возможным смысловым полем.

Смыслократия, как должно быть понятно из вышесказанного, должна быть в состоянии воздействовать как на не-смыслократические структуры государства, так и на общество. Главное из обычно "избегаемых" средств воздействия — это смысловые санкции, отказ от признания осмысленности тех или иных действий бюрократии или отдельных полномочных властителей, отказ от смысловой легитимации их действий. Каким образом такие санкции могут быть осуществлены через каналы медиакратии или экспертократии в современных обществах все представляют достаточно хорошо. Однако и там, где смыслократы таких возможностей не имеют их отказ производить санкционирующие ту или иную политику смыслы ведет к катастрофе этой политики.

Впрочем, поскольку смыслократия претендует на внутренний контроль над государством как над интеллектуальной системой, государство не может быть преимущественным объектом ее репрессивного воздействия. Задача смыслократии состоит в том, чтобы подчинить себе общество, не находясь в зависимости от силового аппарата государства и манипулятивного аппарата медиа. Здесь также речь идет, прежде всего, о смысловых санкциях, о возможности "отзыва" или "перекрытия" смысла социального существования. Можно говорить о мало обсуждаемом по каким-то причинам феномене "обратной делегитимации", осуществляемой не "снизу вверх", в форме отказа подвластных в доверии власти, а наоборот — в форме отказа властью в доверии подвластным, а стало быть и отказа в осуществляемой государством защите от тех или иных угроз.

В современных правовых обществах такая возможность не обсуждается, существуя лишь в экстремальной форме "лишений гражданства", "обратная делегитимация" спрятана на самое донышко перечня угроз, даже ниже чем угроза репрессиями или смертью. Но в древности она практиковалась широко в разных формах — проклятия, изгнания, остракизма, интердикта, то есть полной десоциализации того лица или группы, к которым применена данная санкция. В некотором смысле они выключались при этом не только из социальных связей, но и выводились из-под действия физических и метафизических законов, работающих в данном социуме, лишались защиты и покровительства со стороны богов социума.

Аналогичным орудием воздействия на тех, кто противится её власти, обладает и смыслократия. Смысловой интердикт означал бы полное обрубание социальных коммуникаций к тому, на кого он наложен, перестройку смысловых полей таким образом, чтобы "отлученному" не находилось в них никакого обоснованного, "осмысленного" места, деградацию или превосходящее перекрывание тех смыслов, с помощью которых отлученный сообщается с миром. Речь идет, таким образом, о внутреннем, смысловом изгнании, которое довольно быстро порождает и внешнюю десоциализацию, поскольку социум больше не испытывает потребности в данном лице или группе. Это не означает внешние репрессии в отношении отлученных, "обратная делегитимация" означает снятие вокруг отлученных системы защиты.

Выжить и действовать в условиях такого смыслового интердикта под силу только тем, кто сам обладает исключительно мощным смыслократическим потенциалом, несет свой смысл в себе, не нуждаясь в его поддержке окружающими людьми или группами. Но такое существование отлученного означало бы, фактически, рождение нового социума со своей сферой смыслов. Логика смыслократии тем самым не была бы нарушена.

Интересно, что сейчас мы сталкиваемся с исключительно красивой в своей трагичности ситуацией, которой мир не знал со времен «великой схизмы», когда действовали одновременно два, а то и три папы, наложившие друг на друга интердикт. Сейчас две группы наших смыслократов наложили своеобразный смысловой интердикт друг на друга, и разделившись на «кремлевцев» и «оппозицию», на «националистов» (как бы националистов) и «православных» (тоже весьма условная оценка). Еще недавно они были чем-то единым, и вот пытаются выдернуть смысловое поле друг из под друга, обессмыслить существование и логику противоположной стороны. Одни используют все диссидентские технологии, наработанные Андреем Сахаровым и Джином Шарпом (даром что группа состоит из бывших антилибералов, антисемитов и антиамериканистов), другие осваивают и исторически отработанные и совершенно новые технологии реакции, вроде упомянутой мною обратной делегитимации.

Но, конечно, я бы поставил на «националистов» - Кремль умеет бегать на большие дистанции, либо плести совсем уж оперативные интриги. Первое не спасает, поскольку не хватает времени, второе, поскольку слишком мелко. Оппозиция всегда берет в России хорошим средним уровнем, - сплоченностью, организованностью, отсутствием провисаний и, главное, устойчивой игрой на понижение, умением поднагадить тогда, когда власть казалось бы уже почти добилась позитивного результата для себя и для страны и не оставить той никаких шансов (типичный пример – 1917 – несколько месяцев до наступления, которое должно закончить войну, Германии попросту не выдержать совокупного давления с двух фронтов, а победа в войне стабилизирует русское общество на долгие десятилетия). Сейчас происходит то же самое, - нас подстрелят за несколько секунд до того, как все должно стать хорошо, и дальше кровавый хаос, борьба всех против всех, очередная ротация элит с минимальным шансом на то, что страна еще раз вытащит счастливый билет и ей выпадет хотя бы упырь Ленин, а не слюнтяй Керенский… Все, «а может быть», я, честно говоря, отметаю, поскольку в «а может быть» давно верить перестал. Это «а может быть» срабатывает только в качестве чуда. Например спускается Господь, и смешивает языки. Но это закономерность для христианской, а не для нашей гностической реальности…

Но вернемся к Поршневу. Удивительно то, что эта революционная теория, которая стоит десяти фрейдов, ста Юнгов и ста тысяч фроммов не разрабатывается даже в самой России. Есть только какие-то совсем уж жалкие поделки в духе детского приложения к журналу «Юный техник». Поршнев медиевист имеет еще некоторый респект, в прошлом году столетие отмечали. Поршнев философ, социолог и психолог – нет… И это при том, что она, при её очевидном гностицизме в криптометафизике в разы более русская, христианская и православная, чем все западные теории, ошметками которых мы питаемся…

Много у нас гениев господа. Очень много. Как грязи… Раз валяются на дороге…

12.12.2006

Показания изменника Родине Трепашкина по поводу о… {чего «о…» - назвать смерть от лучевой болезни «отравлением» можно только имея мозги современных журналистов – обычно это называется облучением} изменника Родине Литвиненко заставляют просвещенного человека разрыдаться: "Им пришлось следить за ним и выяснять, как он живет и какие меры безопасности предпринимает. Они хотели, чтобы его смерть выглядела естественно. Но они не рассчитали, что полоний-210 подействует так быстро и оставит след".

Мне хотелось бы честно говоря только одного – найти того безымянного изменника, который взял Трепашкина на работу в спецслужбы и того изменника, который учил его разбираться в отравляющих веществах. Вы только представьте – сотрудник спецслужб пишет о других сотрудниках спецслужб буквально следующее – они не знают свойств отравляющих веществ – сколько и что действует. При этом Трепашкин предполагает, что убийцы берут заведомо радиоактивное вещество – полоний, названный так в честь родины первооткрывательницы Марии Склодовской-Кюри, умершей… от лейкемии… Не зная свойств вещества, про которое в энциклопедии Брокгауза (не в БСЭ, а у Брокгауза еще!!!) написано «сильно радиоактивное» они тащат его на самолете через всю Европу и устраивают миничернобыль… И все это ради того, чтобы «смерть выглядела естественно». Если бы эти описываемые Трепашкиным убийцы взяли бы баллистическую ракету с ядерной боеголовкой и запузырили её по Литвиненко, - его смерть и то выглядела бы более естественной…

Понятно, что Трепашкин, который всегда вел себя «согласуясь с фамилией», врет, причем демонстрирует дилетантизм, который недопустим не то что для спецслужбиста, но для любого, кто закончил 10 классов. Однако меня заинтересовало другое – странное общее места, встречающееся и в его рассуждении и во многих других – «его отравили, желая, чтобы смерть выглядела естественно». Ничего более нелепого, чем эта мысль, и придумать нельзя. Прежде всего, потому, что людей нигде и никогда не пытались отравить для того, чтобы создать впечатление «естественности» смерти. То есть лохов на свете много разных, но любой серьезный отравитель во все времена знал, что смерть от яда сколько-нибудь значительного человека скрыть невозможно, что называется – «пойдет пятнами». Вспомним приснопамятного Дрюона, - Маргарите Наваррской сворачивают шею именно для того, чтобы никто не заметил на трупе следов отравления.

Ядом пользуются, обычно, с совсем другой целью – для того, чтобы в момент смерти и раскрытия отравления убийца находился достаточно далеко от своей жертвы, а путь, коим путешествовал яд от убийцы до жертвы оставался бы как можно более запутанным и труднодоступным. Другими словами, отравителю желательно добиться того, чтобы никто не знал, как яд попал в организм жертвы и от кого он туда попал. Именно в этом прелесть «анонимности» яда, перед адресностью кинжала. Именно поэтому нет и не может быть ничего более нелепого, чем «яд», который оставляет легко обнаруживаемые следы всюду, где он побывал хотя бы на секунду, по которому можно прочертить карту его перемещений.

Смысл прибегать к такому веществу для отравителя, не являющегося психически нездоровым маньяком, может быть только один – запутать следствие. То есть направить следы в ту сторону, которую желательно изобразить отравителем. Соответственно следы отца Офелии в данном случае наблюдаемы нами там и ровно до того места, куда у подлинных ликвидаторов Литвинененко будет намерение привести следствие. Дальше следы загадочным образом оборвутся. Причем этот обрыв может произойти где угодно, вплоть до Лубянской площади. На месте следствия разумнее всего было бы дойти до этого места, спокойно вздохнуть, и именно оттуда-то и начать расследование. На месте следствия разумнее всего было бы дойти до этого места, спокойно вздохнуть, и именно оттуда-то и начать расследование того, как и кем полоний доставлен до этого места… Впрочем, сильно подозреваю, что британской полиции «уже всё ясно» и помешать ей подогнать задачку под ответ, могут, либо коллеги европейцы, либо наши собственные следователи. Последнее, увы, не уверен, что вероятно, поскольку у тех тоже есть свой вариант ответа и вместо следствия пойдет подгонка, как это у наших прокурорских, увы, принято…

10.12.2006

Приметы времени... В метро - реклама "марша несмысленных". Нарисована огромная пила, навроде той, которой палачи отпиливали ноги четвертуемым, и написано что-то навроде того: "Они уже пилят Россию, а ты сидишь дома". Мол, "присоединяйся".

Тем временем john_petrov с присущими ему энциклопедическими познаниями исчерпывающе раскрыл тему "фофудьи:

Между прочим, фофудья: "драгоценная ткань для императорских одежд", только др.-русск. (Нов. врем. лет, Сузд. летоп. под 1115 г.). Заимств. из ср.-греч. *φουφούδιον, реконструируемого на основе ср.-греч. φουφουδωτην καλη (из этимологического (Фасмера)).

Итак, главный предмет глумления и ненависти господ финландцев - это императорская одежда христианского государства. Почему я не удивлен?

А бывший Ортега, который ныне el_cambio избрал себе в качестве предмета насмешек язык моей 1,5 годовалой дочери и покойного моего кота. Воистину, ничего на этом свете не меняется за две тысячи лет со времен Ирода и младенцев. Силятся одолеть Царя Славы, а получается война с детьми и кошками.

***

Про съезд КРО и про Пиночета мне все лучше Михаила Голованова не написать. Впрочем, одно из несомненных преимуществ положения «Человека-Которому-Куратор-Запретил-Писать-В-ЖЖ» - это возможность не комментировать разнообразные игры патриотов … Хотя я теперь, повысил свой социальный статус, «бывший муж члена ЦК», однако, - главное не превратиться в процессе дальнейших игр в «члена семьи изменника Родины»…

Но вот рассуждения другого члена ЦК, Крылова о фофудье меня заинтересовали. Не вполне понятным личным выпадом, а интонацией животного, нутряного страха, страха за свою идейку, который бьет в нос из этого текста. Как умный человек автор понимает, что здесь действительно сила, здесь та власть, которая идеологию превращения русских в финно-чеченцев может и затоптать. И затопчет, если не приложить неких усилий по искоренению.

Чего именно они так боятся? Понять в общем не трудно. Идеология «финляндизации» России под присмотром тех, у кого с Кремлем «никакой разницы» - идеология пространственного, психологического и умственного сжатия России, совершенно для русского человека не органична и популярна быть заведомо не может. Когда русскому расписывают прелести превращения его поместья в уютный европогост на двадцать соток, у него не может не возникнуть рвотного рефлекса… И, собственно, единственный способ эту идеологию продвинуть – это убедить всех в её безальтернативности, «Финляндия или смерть». Частично это удалось – либералы выставили себя за двадцать лет ублюдками- кровососами, заурядными шпионами, левые – нытиками или выжившими из ума стариками. Так называемые государственники-центристы – Вам не кажется, что я и так уже слишком злоупотребляю матом в своих текстах? Собственно остается лишь одна пара, братья близнецы, развивавшиеся и входившие в силу одновременно, а иногда и рука об руку – национализм «финляндский» и национализм православный. Один предполагает «сделаем нацию как в Европах, у людей зажиточных и порядочных», другой «будем потомками своих предков и восстановим нацию по их образцам». В одном случае смещение пространственное, это «горизонтальная» идеология. В другом – временное, это идеология «вертикальная».

Повторюсь еще раз – идеология «финляндизации» заведомо обречена на меньшую популярность, поскольку предполагает несколько очень неприятных вещей – например навязывание русским чувства неполноценности, ущербности по сравнению с «правильными» народами, умеющими устраивать свои дела. Далее. Разумеется, она предполагает территориальный коллапс, поскольку никаких оснований на господство русских над другими народами она не дает. Ну и разумеется она вынуждена будет воспитывать в русском человеке ненависть ко всякой попытке самобытности, к попытке быть не как все – и в большом и в малом, что и символизируется в пресловутой «фофудье», избранной господами финландцами своим боевым знаменем. Увы, у русских большой опыт по части принятия самых нелепых, уродливых и национально нигилистических идеологий, так что здесь есть на что рассчитывать если…, разумеется, как-то уничтожить своего двойника. К этому сейчас и будут приложены все усилия, причем в средствах, самых грязных, самых изощренных, самых подлых и провокационных стесняться не будут. Чай не в первой.

При этом сама православно-националистическая идеология, несмотря на то, что ее придерживается масса людей, при том, что она заведомо симпатичней, разработана крайне мало. Мало того, мы практически полностью лишены органов для высказывания, инструментов влияния, организаций и общественных структур. А те что есть, пока более напоминают стада пугливых ланей – на них один раз сильно закричи, и они разбегутся. Причина этого родового греха вполне понятна, - православные привыкли полагаться на государство да царя батюшку, а потому несколько наклонны к мечтательности: «Вот если бы царь-батюшка взял и этих ворогов истребил, да на колы гнилыми задницами пересажал, да соорудил мост хрустальный от Питербурха, до Тобольска и на том мосту посадить бы благочестивых людей и торговать книгами душеполезными…». В этой мечтательности плохи не сами цели, а изобретенное для их достижения универсальное средство «Ах, если бы…». Когда этого «если бы» не приключается, то на православных деятелей, даже самых талантливых, разом нападает оцепенелое уныние. Никогда не забуду заметок Тихомирова конца 1890-х – еще и первой революции не случилось, как он уже рассусоливается: «Всё кончено, всё погибло, как Александр III умер не стало людей, не стало силы…».

Финландцы таких сантиментов лишены, поскольку никаких надежд на государство не испытывают, оно для них главный нутряной враг. Более того – скажу по секрету, они сами искренне верят в нечто прямо обратное, - стоит русских освободить от государства, все само собой пойдет наилучшим образом. Если взять щипцы и иглы, или применить словесную хитрость, то, пожалуй, выбить с них соответствующее признание труда не составит. Поэтому никакой существенной разницы между воззрениями допустим Айн Рэнд и сегодняшнего Крылова – нет. Одно – либерал-анархизм, другое – национал-анархизм. В этом их безусловная слабость – никакие анархисты никогда и нигде не способны стратегически противостоять не-анархистам. Но в этом же и тактическая сила – основанное на началах добровольной ассоциации анархическое сообщество может быть достаточно эффективным и разрушительным. Пример и того и другого социал-анархист Махно… В этом смысле и национал-анархизм при всей его стратегической обреченностив столкновении с любой организованной русской идеологией, может быть на конкретный промежуток времени очень опасен.

А «фофудья», в свою очередь, опасна для национал-анархистов. Опасна не столько своим актуальным состоянием, сколько перспективами разработки, которые я для себя называю «Атомным Православием», другие – как-то еще. Эти перспективы, на самом деле, довольно просты, но от них-то наших финландцев и корчит. Попытаюсь сформулировать:

1. Мы признаем, что этот мир конечен, причем кончится он катастрофическим путем.

2. Мы признаем, что эта катастрофа будет иметь не природный, а исторический, политический и религиозный характер.

3. Мы признаем, что суть этой катастрофы состоит в установлении на земле всемирного государства-сатанократии, во главе с политическим и [анти-] религиозным лидером, которого Писание именует «Антихристом».

4. Мы признаем, что правление Антихриста будет состоять в чудовищном терроре против христиан и вообще всех порядочных людей и в чудовищном надругательстве надо всем, что для них свято, причем для этого надругательства он будет использовать средства политического принуждения.

Все это, так сказать очевидность, которая всем широко известна. Дальше идут уже менее широкоизвестные тезисы, которые, однако, разрабатывались в русской православной традиции весьма интенсивно.

5. Даже власть Антихриста не сможет быть вполне тотальной, и противостоять ей будет возможно как духовными, так и политическими средствами, удержав то пространство, на которое эта власть распространиться не сможет.

6. Россия и русские могут претендовать на звание зоны свободной от политического контроля Антихриста более, чем любая страна и любой народ. Мало того, русские могут и должны быть предводителем и знаменосцем всех сил, Антихристу противостоящих.

7. Эта свобода от Антихриста и есть, собственно, высшая форма свободы и суверенитета, которая автоматически предполагает и все возможные «низшие» формы той же свободы – будь то свободу от глобализации, свободу от контроля американцев или кого еще…

8. Для обеспечения этой предельной свободы нужны, соответственно, и предельные средства – технические, организационные, культурные и духовные. Эта истина была открыта еще в Риме и Византии – только покоясь на тотальном превосходстве Империя могла спокойно отразить враждебность всего варварского, антихристианского и антиправославного мира. И напротив, когда удержаться на первом месте не удавалось, как не удалось это в XIX веке Российской Империи, наступал коллапс.

9. Соответственно русским нужно такое устроение общества, которое будет выстроено на двух основаниях. Первое, — признание предельной эсхатологической цели существования Руси, отказ даже от допущения возможности того, что русские не просуществуют до точки «омега». Второе, — признание необходимости обеспечения русским глобального лидерства ко времени достижения миром этой точки, поскольку только с этой позиции можно хотя бы с некоторым успехом продержаться против небывалого в мире по силе врага.

10. Отсюда вытекает вполне ясная программа демографического, военного, экономического, технологического, интеллектуального и организационного усиления России, как предпосылок и необходимых условий для духовного усиления. Если несколько неожиданно вспомнить Макиавелли, то нельзя забывать: «все вооруженные пророки победили, а все безоружные погибли». В рамках пророческой и апостольской миссии русских в мире «вооружение» - и материальное и интеллектуальное и духовное – половина успеха. А вторая половина – мастерство во владении этим вооружением.

В конечном счете, перспектив у нас только две – либо сжаться в Финляндию, либо расшириться до Неба, либо ссохнуться до исторического и политического реликта, навроде какой-нибудь Австрии, либо признать, что исторические и геополитические цели русских устремлены к созданию по возможности совершенного и превосходящего прочие общества, но не ограничиваются этой посюсторонней социальной утопией, распространяются далее – на завоевание для нашей нации Неба, так, чтобы тот русский, кто почил в мире, с большой вероятностью становился праведником, а тот, кто пал в борьбе – мучеником.

Помимо идеальной высоты этой цели, следует помнить и её практичность, поскольку «имущему дастся, а у неимущего отнимется». То есть идеология основанная на «отступлении» России, на её сжатии, на самоуничтожении и самофрустрации (если не сказать грубее), которую подсовывают нам господа финландцы, эта идеология не позволит нам остановиться ни в границах Республики Русь, ни в границах Четырех Франций, ни в границах одной Финляндии, она обречена сжать нас до Андорры, а может быть и до клетки гарнизонного зоопарка, в которой будут показывать последнего русского, который будет делать смешные ужимки и бормотать непонятные стихи почему-то на идише…

Логика такого «Атомного Православия» может, конечно, показаться логикой сильно смахивающей на иранский и вообще исламский фундаментализм. Так оно и есть – религиозный фундаментализм становится доминантой новой эпохи, новой исторической оси во всем мире. Однако русский и православный фундаментализм будет отличаться от иранского и исламского настолько же, насколько Россия отличается от Ирана, а Православие от Ислама, то есть весьма и весьма существенно. Ближний Восток освокупными усилиями нескольких мусульманских народов был превращен между VII и XIV веком в пустыню. Русский Север, одинокими усилиями одного тогда не слишком многочисленного народа был между XIV и XVIII веком превращен в богатую и цветущую землю, где на Соловках выращивались дыни. Так что разница векторов слишком ясна.

Возникает конкретный вопрос – что делать с теми, кто ни в какого антихриста, равно как и во Христа не верует? Во-первых, надо ясно понимать, о ком конкретно идет речь. Большинство из идеологов финландцев давно и вполне сознательно выбрали антихриста в той или иной его ипостаси и в общем-то не слишком это скрывают. И ко Христу преисполнены не безразличия, а самой обыкновенной бесовской ненависти. Так что тут и особых сантиментов быть и не должно. Это враг и он не сдастся. Во-вторых, люди просто религиозно безразличные, но искренне любящие Россию и верные своей русскости, ничего против «атомноправославной» программы иметь не могут, поскольку она может и должна обеспечить именно то, чего хочет каждый русский – сильную, развитую, свободную Россию, первенствующую среди людей мира, причем первенствующую не в злодействе, а в добродетели. Я утверждаю, что против такой цели будет куда меньше нормальных и здоровых русских людей, чем против цели «Россия должна стать Финляндией, а русские – чеченцами». Те же, кто будет «против» скорее всего обоснуют это так – в вашей православной России мне будет место мало волюшку потешить, то есть дело совсем не в идее и не в России и даже не в безбожии, а в том, что это персоны selfish и, на самом-то деле, на Россию им глубоко плевать.

В этом смысле ситуация с финландством прямо противоположная, она заведомо предназначена именно для selfish, а любой несебялюбивый до фанатизма человек будет считать, что его затягивают в какое-то странное и не очень хорошее дело, вроде воровства дверных ручек в детском саду. В свое время, лет пять назад, финландство начало сильно подниматься на критике той риторической болезни, которая была присуща тогдашнему имперству, левым и т.д. И в самом деле тошно было выслушивать это бесконечное «Россия должна», «русские обязаны всему человечеству» и прочее, переносившее центр с России и русских на некую общечеловечность. В этой обстановке сказать «мы никому не должны, а должны прежде всего самому себе» - было логично и разумно. Но, с тех пор, восторжествовавшее над прежними имперцами нынешние «намперцы» перешли на следующую высшую ступень – «мы никому не должны, а потому уйдем с Кавказа, из Якутии, подальше от Татар, да из Сибири лучше смотаем удочки», «мы никому не должны, потому что у нас ничего нет – вся нефть давно принадлежит американцам, газ англичанам, казна евреям, а у нас ничего нет, совсем-совсем ничего нет»… В общем голый, грязный со спутанной бороденкой человечишка бегает по улицам и прикрикивает «Я никому ничего не должен». От всей этой тряхомудии делается довольно противно. Лучше уж быть кому-то чего-то должным, поскольку это значило бы, что у тебя хоть что-то есть. А так получается картинка – «патриоты не наливали. Пост у них видите ли, рождественский, - только бутерброды с сервелатом». Честное слово – сочащаяся рулька выглядела бы постнее… Впрочем – эти бутерброды с сервелатом – это стиль. Помнится, летом 2004 года пришел я на какой-то круглый стол к Белковскому. Не один пришел, с Верой. Выступил коротенько, умных людей послушал, на Моську полюбовался, съели по бутерброду. Собрался уходить. Вдруг подходит Витя Милитарев и очень застенчиво говорит: «Знаешь Егор, мне очень неудобно говорить, но Рома Карев (министр-администратор у Стаса) мне повелел. Он просит, чтобы ты больше с Верой не приходил, поскольку кормежка только для участников круглого стола, а она, как он видел, тоже ела». Я человек дисциплинированный, больше не приходил. Ни с Верой, ни без Веры. Разве что по большой личной просьбе лично Ремизова. А так – не приходил. Надо же было людей уважить – у них пост.

P.S. А вот что мне искренне понравилось в тексте Крылова, так это предложение именовать представителей противостоящей финландцам партии «сотрудниками». Я, конечно, не ведал, что Константин Анатольевич переписался уже из «гебухи» в «диссиду» и я не знаю, насколько далеко этот процесс переписывания зашел, но филологический ход мне решительно нравится. Соратники они, как известно, ратуют… Поскольку ратоборства за нашими финландцами не замечено, хотя как уж они грозились с ОМОНом схватиться, то точно – соратники это именно те, кто вместе ратуют. А вот сотрудники – это те, кто вместе трудятся. Так оно, пожалуй, вернее, дорогие сотрудники.

8.12.2006

Александр Елисеев, критикуя Сергея Бабурина за провозглашение концепции «полиэтнической русской нации», пишет: «Кстати, о нациях. Мне не удалось посмотреть передачу "Что делать?" с Третьяковым, которую крутили по "Культуре" этим воскресеньем. Говорят там Холмогоров отождествил нацию и этнос. Если так, то ему респект. Ранее он придерживался как раз политического национализма».

Когда я это читаю, то лишний раз убеждаюсь, что не стоит мне быть теоретиком и вообще не стоит ничего писать, поскольку выразиться ясно я, видимо, не способен, а мои теоретические построения слишком сложны для восприятия и сколько-нибудь адекватной передачи.

В своей статье, на которую он ссылается, Александр приписывает мне «политический национализм», коего я не придерживаюсь и никогда не придерживался. А те, кто пересказывал содержание программы, приписали мне «отождествление нации и этноса», коего я так же не придерживаюсь и никогда не придерживался. Из чего следует, что когда я высказываюсь о национализме, то мои попытки дать его достаточно сложную формулу, разбиваются о то, что каждый их понимает «в меру своей испорченности», в рамках уже установленных дихотомий. Что ж, попробую еще раз.

Национализм «по версии Холмогорова» является не «гражданским» и не «этническим», а историческим национализмом, коль скоро он рассматривает нацию не как граждански-политическую и не как этно-культурную общность, а как общность историческую. Любой другой взгляд на феномен нации мне представляется ошибочным и внутренне противоречивым.

Очевидно, что нация не является произвольным объединением лиц с общим гражданством. Никогда и нигде не являлась.

Прекрасный тому пример – Франция, которая формально строила гражданский национализм, но, по сути, этот национализм с самого начала был жестко структурирован определенными культурными и языковыми требованиями. Да, этнический еврей мог быть французом, но для этого он должен был говорить по-французски и быть вписан во французскую культуру на ту же глубину, что и потомок бретонских крестьян, - как Бергсон, Марк Блок или Морис Дрюон. С этим связана проводимая в течение многих десятилетий «голлистская» антиизраильская политика – французов категорически не устраивало появление у евреев второй идентичности. Когда французская «гражданская нация» столкнулась с расовым и религиозным вызовом, то немедленно появились такие фигуры как Ле Пен, Бриджит Бардо, Никола Саркози (венгерский еврей однако) и т.д., которые и представляют собой французский взгляд на нацию. Им противостоят не «гражданские националисты», а те, кто вообще против нации, кто выступает за размывание и потерю нации – какой бы то ни было, гражданской или этнической.

Прекрасным примером несостоятельности гражданского национализма стало положение в Африке после деколонизации – произвольные «нации», созданные в произвольных границах, все как одна провалились. То же самое в более мягкой форме произошло и в Латинской Америке, там произвольные нации также оказались в состоянии перманентного кризиса, длящегося уже почти двести лет. Им приходится создавать себе историю и некие опорные точки идентичности, чтобы подняться хотя бы на них, но все равно подняться толком не удается, особенно разнородным гигантам вроде Мексики, Бразилии и Аргентины, у наций средней величины – Чили, Кубы, теперь вот Венесуэлы, это получается пока гораздо лучше. Но большинство латиноамериканских наций по прежнему, несмотря на двести лет независимого существования, с трудом обретают свое лицо. Кто такие эквадорцы, уругвайцы, гватемальцы или барбадосцы? Вы не знаете? И я не знаю, хотя охарактеризовать черногорцев, албанцев, словаков или корсиканцев человеку с известным уровнем образованности труда не составит.

Можно взглянуть на это дело и с другой стороны – для выраженных больших этнических групп долгосрочный политический раскол не оказывался основанием для оформления в разные нации. Пример на тысячелетие раздробленной Италии или арабов на Ближнем Востоке, говорит сам за себя. Если двум людям одного этноса и одной культуры выдать разные паспорта, то не факт, что даже внуки их внуков станут от этого представителями разных этносов.

То есть уравнение – «нация = гражданство и политическое сообщество» - это явная ахинея и Александр напрасно приписывает мне такую глупость.

Столь же очевидно, что нация не является этническим сообществом, поскольку, в противном случае, было бы верно и обратное – «этническое сообщество является нацией».

Между тем это с очевидностью не так. Являются ли нацией африканские пигмеи? Являются ли нациями индейцы Амазонии? Уместно ли говорить о нациях эскимосов, алеутов или огнеземельцев? Очевидно, что нет. Интуитивное представление о нации, которое у нас есть, попросту вопиет против того, чтобы называть эти этнические сообщества нациями, хотя все они – весьма и весьма оригинальны в плане культуры, их этнические границы труднопроницаемы и они как мало кто чистокровны и автохтонны. Так что наичистокровнейший «этнос для себя» для создания нации оказывается недостаточным.

Теперь посмотрим с другой стороны, - если допустимо отождествлять нацию и этнос, то каждое этническое различие было бы вместе с тем и различием национальным. То есть любая относительно экзогамная и культурно своеобразная группа стремилась бы к оформлению в этнос-нацию. Баварцы, бретонцы, казаки, поморы, южные китайцы, не говоря уж о совсем тяжелых случаях, вроде многочисленных индийских племен в той же Индии. Однако даже в Индии в пределах индуистского сообщества национальная интеграция явно доминирует над партикуляризмом, в России проблемы с этническими различиями в среде русских вылезают только в годину смуты и легко подавляются, «отщепить» пока удалось только гомункулюса «украинцев». В Европе партикуляризм давили, в том числе и весьма жесткими мерами, но и без этих мер тяготение к крупным национальным сообществам стояло на первом месте, как в той же Германии, баварец и пруссак по очень многим параметрам были представителями разных этносов, мало того, их разделяли политические границы, - казалось бы все условия для оформления разных наций налицо – и гражданское и этническое. Однако фактом оказалась единая Германия, поддерживающая тезис о своем национальном единстве весьма решительно.

Так что отождествить нацию и этнос не получается. Точнее получается только у тех псевдо-националистов, которых вообще не заботит вопрос об истине, которым нет дело до какой-либо реальности и которые говорят и думают на уровне лозунгов.

Итак, если «совсем не этнос» - то есть политическое сообщество, нацией не является, но и «просто этнос» нацией тоже не является, то что же нацией является? Я утверждал, утверждаю и буду утверждать, что нация – это этнос, выступающий в качестве единого исторического субъекта. Определяющим моментом для нации является совместное осознание своей исторической субъектности, причем не ситуационной, а долгосрочной – и в прошлом и в будущем. Этого подчеркивания мною исторического начала нации Александр в своей критической статье и не заметил, приписывая мне «политический национализм» (ну или я не знаю, можно конечно сводить историю к политике и считать все историческое политическим, но мне это кажется странным и абсурдным).

Нации начинаются с того порога, с которого начинается историческое сознание. Мало того, нация является основополагающей категорией этого исторического сознания. Именно поэтому пигмеи, живущие вне исторического времени, - не нация, а уже про зулусов этого сказать нельзя. Как минимум с Чаки зулусы живут в осознанном историческом времени и дают это понять окружающим. В той же Африке наблюдается значительное различие между теми странами, которые получили независимость сравнительно легко и без борьбы, по факту роспуска колониальных империй, и теми, которые накачали себе какую-никакую историческую субъектность в этой борьбе – как алжирцы, мозамбикцы, ангольцы. Чем интенсивней историческая жизнь того или иного этноса, тем более он оказывается соответствующим тому, что в нашем интуитивном представлении отождествляется со словом «нация».

Национальное самосознание проявляется именно на исторических, а не этнических границах. Тому есть великолепный пример – Япония. Никаких актуальных поводов для ощущения своей этнической границы у японцев не было. Они всегда жили очень изолированно, охотились за айнами и издалека смотрели на китайцев и корейцев. Поэтому, казалось бы, их этническое и национальное самосознание должно было быть очень сильно ослабленным, поскольку изоляция, отсутствие пограничных ситуаций, должна была бы способствовать расслаблению. Но не тут-то было – стоило европейцам сунуться в Японию в XVI веке, как оказалось, что с чувством национальной гордости и с понятием об этнической границе и национальной солидарности у японцев все в порядке – христиан быстренько перебили, голландцев загнали на остров в Нагасаки… А когда в XIX веке изоляция оказалась невозможна, японцы споро выдвинулись в число передовых наций мира, где и по сей день прибывают. Мало того, с точки зрения классического национализма образцовая нация – моноэтническая, монокультурная, воинственная и высокоорганизованная. Можно, конечно, сказать, что дело тут в моноэтничности. Но немало других моноэтничных общностей такого результата не добились. Можно, конечно, сказать, что другие результатов не добились потому, что у них не было такой образцово показательной изоляции? Но ведь изоляцию тоже надо создать и поддерживать, даже на острове – ни на Мадагаскаре, ни в Британии такого не произошло – в Британии оказалось две нации, достойных величия и места в истории, а на Мадагаскаре – ни одной. Японцы смогли оказавшись на своем изолированном острове жить очень насыщенной, увлекательной исторической жизнью, у них не произошло провисания исторического темпа, они не только культуру, но и достаточно самобытную цивилизацию смогли развить. И, в итоге, блестяще оказались подготовлены к положению современной нации. Оставайся они просто народом изолянтом на острове, но с низкой интенсивностью исторической жизни, быть бы им сейчас американской или русской колонией.

Скажу более того. Один и тот же этнос вполне может разбиться на несколько исторических субъектов, несколько наций, а потом вновь консолидироваться под влиянием хода истории в единую нацию. Блестящий пример этого – древние греки. Единый народ (хотя и включающий несколько племен), единая культура, единая цивилизация и при этом совершенно особое понимание своей исторической субъектности у разных его частей – прежде всего противостоявших друг другу спартанцев и афинян. Сказать, что спартанцы и афиняне – два разных этноса – язык не поворачивается, хоть одни дорийцы, а другие ионийцы, но чувство различия тут не столь велико. Сказать, что они одна нация? Невозможно – это два мира, две системы ценностей, два самосознания, две гордости, Они смотрят друг на друга, как в Европе смотрели друг на друга англичане, французы и немцы. Мало того, формы соперничества в новой Европе во многом копировали именно внутригреческие. Англичанин Джордж Грот один из первых отождествил Англию с Афинами. Затем немецкие историки начали отождествлять Германию со Спартой. Что для этого было достаточно оснований – легко убедиться, достаточно прочесть знаменитую «Речь Перикла», сочиненную Фукидидом, это образцовое изложение того, что на современном языке именуется «национальной идеологией». Вообще, влияние античного примера сотрудничества и противостояния полисов и союзов полисов на формирование системы новоевропейских наций явно недооценивается. То, что греки противостояли персам не как нация-нации прекрасно показывает Геродот – для него существуют не два государства, не два народа, а два фактически разных космоса – эллины и варвары, издревле состязающиеся друг с другом – мол варвары у эллинов сбондили Елену по волнам, а эллины им ха это сожгли Трою, а потом пришли Дарий и Ксеркс, чтобы отомстить за Трою. А вот дальше интересней – в IV веке, когда греки уже утомили себя бесконечными полисными войнами появилась идея противостояние миров национализировать – мол эллины должны объединиться и все совместно отмстить Персам за сожженные полтора века назад храмы. Из чего, в итоге, и выросла идея македонской монархии как национальной эллинской монархии, ведущей греков в поход против персов. Вот с этого исторического рубежа греки, пожалуй, действительно смогли отождествить нацию и этничность, причем на достаточно долгий срок.

Думаю на этих примерах моя мысль стала более ясна. Нация – это историческая форма существования этноса, исторический субъект, и в этом качестве она может быть как больше, так и меньше этноса. Её объем может в разные исторические эпохи существенно меняться в зависимости от того, кто в этот субъект интегрирован, а кто нет, кто втянут в единую историческую жизнь этого субъекта, а кто остается в стороне.

Скажем, как обстоит дело с русскими? Сейчас историческая субъектность русских сильно сжата. До границ РФ, с вычетом даже в этих границах из нации всех тех, кто отождествлять с нею себя не хочет – как причинам своего иноэтнического происхождения, так и по причинам чисто идеологическим, когда какой-нибудь студент «антифа» заявляет, что он – «скиф» или «ингерманландец». Историческая субъектность русских сжата до своего «ядерного» состояния, причем искусственно заострена против ближайших соседей, поскольку один из основополагающих фактов нашей сегодняшней жизни – это «великое переселение народов» в границы РФ еще уже – в традиционно моноэтнические русские области. Для нас, русских, это огромная проблема и огромный вызов, это один из основных фактов нашей сегодняшней истории. Разумеется, историческая субъектность русской нации будет конфигурироваться так, чтобы сплачивать всех пострадавших от этого «великого переселения» и исключать из нации тех, кто так или иначе с ним связан.

Поэтому обывателя никак не убедишь, что в силу разницы гражданства между приехавшими в Кондопогу чеченцами и приехавшими туда же таджиками или азербайджанцами есть разница в гражданстве, что одни «нерусские» потому что не граждане РФ, а другие «русские» - потому что граждане РФ. Будет чувствоваться явная ложность обеих половинок этого утверждения. Поскольку те, кто теперь не граждане РФ еще недавно были гражданами СССР и с этой точки зрения были ничуть не менее «русскими» чем дагестанцы и адыгейцы. С другой, давно живущий в каком-нибудь русском селе азербайджанец, уде притершийся, для обывателя куда более «русский», чем недавно приехавший чеченец, если между ними и будет сделано различие, то скорее в пользу «местного» азербайджанца, нежели в пользу пришлого чеченца. Но, в целом, за пределами русской национальной идентичности волей-неволей оказываются все народы, которые интенсивно перемещаются, или теснят русских, даже если остаются на месте. И тут разница между грузинами, армянами, азербайджанцами, узбеками, китайцами, чеченцами, дагестанцами и, мало того, калмыками и татарами – оказывается не столь существенной. Последние, конечно, никуда не едут, но, оставаясь на месте, давят русских достаточно интенсивно и попадают в ту же обойму. Соответственно, если начать уговаривать русских что «все мы единая русская нация» в данных исторических условиях, то нам скажут «не брат ты мне, гнида черножопая» и будут совершенно правы.

При этом, в отношении народов, которые никуда не двигаются и никого не двигают, восприятие остается прежним – советским и российско-имперским, вряд ли кто станет объяснять удмурту, что он «не русский» потому как в этом случае придется сдать в архив как минимум автомат Калашникова – русское оружие изобретенное удмуртом (хотя вот правда, у меня, как у чуть-чуть мордвина оппозиция «удмурт=не-русский» никак не выстраивается, у кого они получаются с легкостью, обычно оказывается в подкладке совсем другая оппозиция «нееврей=гой», просто для своего удобства они «еврея» тут заменяют «русским»).

Причем дело тут не в расе, точнее не только в ней. Скажем представители народов Севера в большинстве своем монголоиды, - однако за исключением начавших себя вести в последнее время не очень хорошо якутов (впрочем мы в Москве об этом очень мало знаем), в интуитивную категорию «нерусских» они не попадают, оставаясь как и в старые добрые времена, где-то на этнической границе – и непохожи, вроде, и, при этом, наши… Хотя казалось бы – русскому национальному присутствию в Сибири чуть больше 300 лет.

Поэтому говорить что «русские это все кто живет в России» или «русские это все граждане России» так же бессмысленно, как говорить, что русские это «восточные славяне». И то и другое окажется неверным, особенно если «теоретика» столкнуть с реальными русскими, которые и за излишнюю широту и излишнюю узость могут послать по матери. Факт состоит в том, что русскую нацию составляют не все, кто живет в России и имеет российский паспорт. Но среди тех, кто живет в России и имеет российский паспорт в состав русской нации входят, по счастью, несколько больше людей, чем получилось бы по расовым законом яровратов и прочей удобно устроившейся в «русских националистах» жидовни. И из этнически нерусских русское национальное дело предали – по счастью, еще не все – особенно это относится к финно-угорским народам, у которых с русским этносом одна общая беда и у которых будущего без нас нет. При этом. Не надо забывать и о том, что русскую нацию составляют не только те, кто живет в России и имеют российский паспорт. Что четверть нации от нас отколота и требует от нас срочных мер по воссоединению.

И еще не следует забывать, что завтра, в силу исторического характера нации все может измениться. Есть те, кто хотел бы пустить национальный раскол по тонким внутриэтническим границам внутри самих русских. Таких надо просто брать и тупо раскатывать в асфальт, без разговоров, сантиментов и диалога – как их раскатывали некогда те же французы. Есть, с другой стороны, возможности выхода русской нации за отведенные ей границы резервации РФ и русских диаспор в соседних странах. Та же проблема непризнанных государств, это проблема готовности некоторых народов за пределами РФ не просто считать себя частью русской нации, но и активно «играть» на ее стороне. Если таких активных элементов, готовых отождествлять себя с русскими будет в сопредельных странах не меньше, а больше, то это послужит к нашему благу. И причитания об «этническом национализме» тут так же вредны, как и доктрины «политического национализма».

Вот все как-то так. Наверное опять в моей позиции никому и ничего яснее не стало. Ну уж извините.

7.12.2006

У нас умер кот Шарлик. Было ему 16 лет и мы почтительно звали его "дедушкой", тем более, что был он почтенным, вальяжным, серым и добродушным. Хотя иногда шумел по ночам и этим меня сильно злил. Но для всех членов нашей семьи он был предметом привязанности, а для гостей просто какого-то восторженного обожания. Шура - та просто с ним дружила - то за усы дергала, то его кормила, принося ему и его миску с кормом, и свой хлеб или яблоки. Слова "О кыся!" стали в ее лексиконе одними из первых, - кстати, не знаю откуда, она самостоятельно переоткрыла звательный падеж славянского языка, доказав тем самым, что языковые паттерны глубже индивидуального и социального опыта.

Имя досталось Шарлю от генерала де Голля, которым я восторгался в свои 15 лет, в 1990-м году, когда мам притащила маленького серого котенка из больницы. Собственно имя у него изначально было очень длинным, но все, кроме "Шарлик" давно уже забылось...

За последние пять лет он заболевал несколько раз, но каждый раз проносило, и мы дивились его живучести. На этот раз не пронесло, что почувствовалось еще недели за две до конца, но никак не хотелось верить. Однако - увы... Что-то ноябрь становится в нашем доме месяцем смертей... Хорошо хоть, что это произошло когда Шуры не было дома, иначе ей было бы слишком больно - и так уже хватит с нее потрясений.

Я неприязненно отношусь к культу домашних животных и очень плохо к предпочтению животных людям... В этом есть что-то очень глубоко ненормальное. Поэтому писать пафосные тексты о том, что мы потеряли друга - не стану. Мы потеряли кота. Но этого доброго, умного и красивого кота очень жаль. Пусть земля ему будет пухом.

Еще грустно, что это была одна из последних ниточек, связывавших меня 15-летнего со мною 30-летним. Почти все оборвалось или оборвано. Старое ушло - теперь все новое. Иногда хорошее, чаще - холодное и сырое.

6.12.2006

Подумал – хорошо ли я поступаю, начиная в последнее время почти все свои записи с зачина: «А я посмотрел, прочитал и т. д…». Не является ли это признаком «демонстративного потребления культуры», которое характерно для интеллигенции и гламурной тусовки. Но вот уж чем-чем, а тусовочностью я не грешу.

Моя жизнь невероятно скучна и состоит из одуряющих головных болей и бессонницы, из попыток несмотря на них работать, из катания ребенка по коридору на Слонопотаме (непонятное существо, приобретенное в магазине игрушек – по виду слон, уши слоновьи, хобот, но хобот заканчивается… пятачком, а по бокам у слона «яблоки» - как у коня или коровы – это явно Слонопотам) и из этого самого «посмотрел – прочел» - единственной отрады.

Это во-первых, а во-вторых — в самом по себе демонстративном потреблении нет ничего плохого. Вот где-то я встретил рассуждение, что гламурная публика ходит в ресторацию и считает это своим достижением – и сие есть пошлость и глупость. Мысль эта верна с известным ограничением. Скажем, в древней Элладе было такое замечательное учреждение, по сути – основа эллинской идентичности – Олимпийские Игры. Учреждение это составилось для того, чтобы молодые аристократы со всех уголков Греции могли продемонстрировать окружающим: во-первых, свое богатство, во-вторых, - наличие у них свободного времени, достаточного для атлетических тренировок. А без богатства и постоянных тренировок все четыре года, стать олимпиоником было невозможно. Таким образом, греческие аристократы занимались именно демонстративным потреблением двух величайших для их времени ценностей – свободного времени и свободных средств.

При этом сам акт потребления был, однако, совершенно негламурен, сопряжен с риском для жизни и проводился в чудовищных условиях – собравшимся в Олимпии атлетам и толпам зрителей нечего было есть и пить и негде было справить нужду. Это в наш время Олимпиады превратились в «демонстративное потребление» прежде всего со стороны наций и городов устроителей, а стало быть и в достаточно комфортное для участников и гостей времяпрепровождение. А окажись мы сейчас на той древней Олимпиаде нас бы стошнило. Но грекам нравилось. А победившие на играх аристократы признавались героями, иногда не только в светском, но и в религиозном значении этого слова (герой для греков – это полубог), город гордился ими больше, чем любыми другими людьми. Встреча олимпиоников родным городом производила на римлян ошеломляющее впечатление, поскольку она была даже более торжественной, чем римский триумф.

С V века атлетизм начал деградировать, как об этом пишет А.И. Зайцев в великолепной книге «Культурный переворот в древней Греции», наконец-то разъяснившей феномен «греческого чуда» с опорой на «агональное» мировоззрение греков. Причина деградации была в том, что из потребления игры превратились в бизнес – появились профессиональные атлеты, которые «работали» за полагавшееся на многих играх значительное материальное вознаграждение. И аристократия из этой сферы начала уходить, оставляя олимпийский «гламур» плебсу. Уходить куда? В софистику, в красноречие, в философию, в науку, в литературу, то есть в те сферы, где, опять же, можно было демонстрировать свое превосходство, добиваться славы (а грек жил ради славы – и не так было ему важно – хорошей или дурной), и расходовать деньги и время «попусту». Причем в какой-то момент родовая греческая аристократия фактически умерла, была раздавлена демократией, а новой аристократией стали как раз интеллектуалы, совершился обратный ход – сперва, — аристократы ушли в интеллектуальность, затем интеллектуалам был присвоен аристократический статус. Однако он им присваивался уже не потому, что они «потребляли» время и деньги, а потому, что производили определенные культурные ценности.

Для определенных социальных классов, демонстративность потребления выпавших на их долю богатств и благ в известном смысле обязательна. Что такое потребление? Это «истребление», уничтожение неких материальных и даже нематериальных ценностей. Это очевидно для расходуемых денег, съедаемой еды, но то же самое верно и для «модных вещей», поскольку в тот самый момент, когда ты надеваешь эту вещь, ты уничтожаешь её «новизну», без которой и нет моды. То же верно и для «духовных ценностей», когда ты прочитываешь книгу, смотришь фильм, посещаешь выставку или спектакль, ты некоторым образом снижаешь «интерес» к ним, занимаешься «спойлом» для себя самого (есть правда еще совсем мерзкая порода критиков и обозревателей, которые спойлят еще и для других).

Так вот, потребление материальных и нематериальных благ высшими классами может быть только демонстративным. Если оно таковым не является, если сухощавый богач, ходящий в поношенном пиджачке устраивает тайные оргии, если тусовка собирается по закрытым вечеринкам и там буйствует, не допуская даже папарацци, то они некоторым образом нарушают социальный контракт. Если высшие классы не потребляют отведенные им блага демонстративно, закрадывается подозрение, что они их, не дай Бог, украли и заначили, решили их оставить себе или, еще хуже, своим детям – прям как какие-то жиды Ротшильды. А для общественного сознания и спокойствия невыносима мысль о том, что может быть большое богатство. Которое накапливается из поколения в поколений, ни коим образом не истребляясь, и, либо, работая только в бизнесе, либо в нем же проигрываясь в результате неэффективного менеджмента. Если оно не уходит назад, к людям, в заметную социальную инфраструктуру, оно должно публично и под надзором общества уничтожаться.

Для архаических обществ характерен, конечно, механизм потлача – то есть не просто демонстративного, но и совместного, привлекающего наряду с богатыми и бедных, потребления. Когда золото льется рекой, на улицы выкатываются бочки с медом, а Ева Перон (великая женщина и великий политик!) раздает домохозяйкам кастрюли, школьникам велосипеды, а студентам путевки на обучение заграницей. Однако буржуазное общество традиции потлача почти истребило, заменив их унылой «благотворительностью» и, прости Господи, спонсорством. И вот для того, чтобы сдержать недовольство происходящим в буржуазном обществе явно чрезмерным накоплением богатства, оно выделяет из себя отнюдь не только социал-демократию, но еще и гламур. В каком-то смысле гламур даже более эффективен, чем социал-демократия, поскольку обращается к более древнему пласту в социальной психологии. Интимные забавы Пэрис Хилон примиряют американского обывателя с обществом куда быстрее и сильнее, чем постная физиономия Альберта Гора.

И гламурная тусовка и интеллигенция – это сословия демонстративных потребителей, - в одном случае богатств, в другом – культуры, чья священная обязанность в том и состоит, чтобы потреблять как можно более демонстративно и эффектно, вызывая у обывателя знаменитую гомеровскую реакцию: «Нет, не зря…» (по рассказу Пселла этими словами из третьей песни «Илиады» византийский придворный льстец приветствовал любовницу императора Константина Мономаха Марию Склирену, - увидевшие прекрасную Елену троянские старцы восхитились её красотой и заявили "нет не зря и Трои сыны и ахейцы брань за такую жену и беды столь долгие терпят"). Интересно, что тот же механизм использовала и советская власть – с середины 1930-х началось выделение специального советского гламура, прежде всего породы артистов и артисток, которые своим изяществом должны были доказать – советская власть зря собираемых с народа богатств не выбрасывает. Вот у нас и метро построили и Любовь Орлова да Лемешев есть…

Так что с «грехом гламура» как и с «интеллигентской болезнью» все сложнее. Её суть не просто в демонстративном потреблении, а в приписывании себе, на основании акта потребления, повышенной социальной ценности. Девица, которая хвастается тем, что стриглась у Куафюра и столовалась у Оливье, согрешает не в тот момент, когда заявляет об этом, а в тот, когда на основании стрижки за пятьсот баксов от Куафюра считает сама и начинает давать понять другим, что она сама по себе есть «стильная штучка», что акт потребления ставит её выше прочих людей. Точно так же, как интеллигент, приписывающий себе статус «духовного человека», на том основании, что он прочел Сорокина и зырил креатив Энди Уорхолла, или даже на том, что может отличить какотонический амфибрахий от имбецильного хореямба.

Несомненно, признаком гламурности является умение кушать и стричься в правильных местах. Несомненно, признаком интеллигентности является умение различать стихотворные размеры и правильно прочитывать всевозможные культурные коды. Но и гламур и интеллигенция устроены так, что обратное уравнение неверно – постригшись у Куафюра наша дурочка от этого гламурной не становится, точно так же, как выучившись пиз…, пардон, транслировать дискурс об Уорхолле, человек не становится тем самым интеллигентом. И ни один выскочка не может на основании причастности к некоему потреблению ставить себя выше своих недавних собратьев. И гламурная и интеллигентная прослойка специально выделены из современного общества для демонстративного потребления, и если в потребители будет рваться всякий, то смысл существования этих прослоек потеряется. Поэтому их пополнение производится по парадоксальному принципу – хочешь стать потребителем – производи… Хочешь стать потребителем гламура, войти в число избранных – производит гламур, хочешь стать потребителем культуры – производи культуру. Происходит то же вытеснение, которое случилось некогда с греческими аристократами, ушедшими из атлетики в культуру, культурное производство – уже не привилегия высшего класса, а его обязанность, условие для выдвижения.

Оба сообщества – и гламурное, и интеллигентное, из потребительских групп вынуждены сами трансформироваться в креативный класс. Собственно, в наших условиях на это много усилий и не нужно, поскольку при советской власти и богема и интеллигенция были обязаны принимать участие в культурном производстве. В эту эпоху подлинным «гламуром» и подлинной интеллигенцией были только всевозможные администраторы фильмов, критики, дочки генералов и прочие персонажи Эдуарда Тополя, то есть люди которые были при производстве, но не в нем самом. Пополнение гламурной тусовки ворами и детьми воров произошло в 1990-е, но уже сейчас дает обратный ход – даже Ксюша Собчак и та вынуждена не только тусоваться, но и работать. Пройдет еще немного времени, и у нашей девицы при стрижке у Куафюра потребуют справку с места работы. Я, конечно, утрирую, но почти не шучу…

30.11.2006

Сегодня в одном разговоре зашла речь о Мандельштаме и Пастернаке… Без первого я просто не могу жить, строчки из «Гремучей доблести», «Неизвестного солдата», «Федры» и других у меня крутятся в уме постоянно, как у других крутятся навязчивые песенки. Второго я просто на дух не переношу и читать кроме как с издевкой не могу. Наверное во многом я этим обязан Игорю Вишневецкому, который нам в школе очень внятно и четко объяснил, почему Мандельштам это поэзия, а Пастернак, особенно поздний, - манерное стихоплетство в духе Димы Быкова (только Быков позанятней будет). Но многие мнения со школьных лет я переменил, а в этом только укрепился...

Помню как в 2000 году я спросил С.Л. : "Почему, как ты думаешь, я не люблю Пастернака?", ответ был ошеломляющий "Потому что он состоит из трех "С" - слезы, сопли, сперма..." Лучше и не скажешь.

Стихи Мандельштама это стихи, то есть искусство плетения словес, выработки "кенигов" и метафор, это архитектурное творчество - "башни стрельчатый рост", причем с необходимой степенью отчуждения творчества от его носителя - малоприятный нездоровый человек с невнятными общественными взглядами (так сказать - полунацист - полуэсер), и филигранный мастер слова. Пастернак весь без остатка разлагается на первичные эмоции и аффекты, причем чисто физиологического свойства. Любимое развлечение интеллигентных хулиганов, - чтение "Свечи" и "Во всем мне хочется дойти" с непристойными придыханиями, "Ночи" в, прошу прощения, ритме мастурбации, я лично, в качестве персонального креатива добавил еще "Бить знамэнитим нэкрасиво" с кавказским акцентом... Этот Есенин для интеллигенции (сравнение пришло в голову как-то, когда я смотрел "Служебный Роман", сцену, где Новосельцев читает Пастернака как свои стихи) получается именно потому, что ничего кроме эмоций, положенных на стих животных импульсов тут нет, "достать чернил и плакать..". При этом физиологизмов у Мандельштама может быть даже больше: "до прожилок, до детских припухших желез", "я к губам подношу эту зелень", "Как будто в корень голову шампунем, мне вымыл парикмахер Франсуа", но это литературные физиологизмы, всегда овнешненные, объектвизированные стихом... Это фигуры речи. Но речь - это сама Поэзия. "Дано мне тело - что мне делать с ним, таким единым и таким моим".

Напротив, у Пастернака - поэзия является фигурой его речи о каких-то других более важных для него вещах - славе, комфорте, сексе и так далее... В этом смысле его вписанность в ряд всевозможных Грибовых, Щипачевых и прочих купцов от стихоплества, вписанность, закрепленная статусами в Союзе Писателей, совершенно объяснима. Разница лишь в том, что Щипачеву не было никакой возможности фрондировать и диссидентствовать, а у Пастернака, как у человека со внутренним двойным гражданством, такая возможность была, не дали Сталинской премии - дадут Нобелевскую... Совершенно неожиданным образом, непроизвольно спародировав сам себя, эту черту Пастернака обозначил Галич в своей знаменитой плакательной песенке: "Член литфонда, усопший сметный...".

Но ладно поэзия, хотя я отношусь к числу людей, которые считают, что о вкусах спорят, но как говаривал сам Борис Леонидович, "дело не в этом". Больше всего меня потрясала история про то как Пастернак заложил Мандельштама в разговоре со Сталиным... То есть я конечно знаю и авторитетный вердикт Ахматовой и Н.Я. Мандельштам, что "Пастернак вел себя на твердую четверку", и то, что сам Борис Леонидович очень переживал, что не защитил Мандельштама и вроде как даже не мог долгое время стихов писать из-за этого... И что Сталин быть может вообще не занялся бы делом Мандельштама, если бы не хлопоты Пастернака. Все знаю, но мы же не первый день на свете живем и знаем как это бывает. Пастернак, литератор весомый и уважаемый, просил за парию и чудака Мандельштама, пороги обивал, у Бухарина был - пусть и полуопального, но влияния не лишенного. Одновременно Пастернак всячески добивался внимания Сталина, положения певца и одописца...

И вдруг звонок. Звонок не о нем, любимом, а о Мандельштаме. Пастернак сперва не верит, что ему звонит сам Сталин, потом начинает жаловаться, что ему плохо слышно, что у него коммунальная квартира и т.д. "Физиология" этой вступительной речи вполне понятна. Как и все последующее. Сталин неожиданно дает Пастернаку понять, что Мандельштам ему (человеку со вкусом поэта и ухваткой кадровика) намного интересней, представляется намного более перспективным кадром, чем сам Пастернак: "Но ведь он же мастер, мастер?". Борис Леонидович это понимает, и опять же выдает почти физиологическую реакцию: "Мы с ним не друзья. Мы разных направлений. Мастер? Дело не в этом". Дальше еще лучше - надо бы встретиться, поговорить о жизни и смерти прочую чепуховую дребедень, которую Сталин даже не соизволил удостоить ответа. Единственное, что он по существу Пастернаку сказал, сказал предельно откровенно: "Если мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти". Вот именно этого, лезть на стену, Пастернак и не захотел, поскольку Мандельштам был в его фантазии одним из благодетельствуемых и покровительствуемых "чудиков", может быть самым талантливым из этих чудиков, но никак не конкурентом в борьбе за внимание вождя. И когда почувствовал конкуренцию, инстинктивно начал топить. Каяться, смущаться, но топить...

Впрочем, не думаю, что Мандельштаму это сильно повредило, скорее это повредило самому Пастернаку, думаю, без этого разговора его карьера пошла бы шибче и веселее. Судьба Мандельштама решилась не в 1934, а в попыхах ежовщины, когда били по площадям и ни в чьей персональной судьбе Сталин не разбирался. - это в 1930-м у него было время звонить Булгакову... И в 1934-м ему было действительно интересно - мастер Мандельштам, видит ли это мастерство кто-то кроме самого Сталина. Сам Мандельштам считал, что его эпиграмма, как ни странно, сама его спасла - Сталин оценил и силу слога и точность выпадов, как считал Осип Эмильевич - Сталин испугался, что поэты могут нашаманить, и был, кстати, недалек от истины. Мало того, Сталин, мог решить, что чуть отредактированный, тот же посыл прославит вождя лучше, чем сотни казенных панегириков: "как железо кует за указом указ...", "слова как пудовые гири верны" - убрать пару мелочей про тараканьи усищи и готова ода. Другое дело, что Мандельштам не хотел писать Оду, а когда написал, она получилась хуже эпиграммы, - более оскорблением, чем эпиграмма... Потому-то одописцем Мандельштам и перестал представлять оперативный интерес...

Но Сталин и Мандельштам - отдельно. А ревнивец Пастернак - отдельно. Потому и отвратительно, что я, например, слишком хорошо понимаю как это бывает, как велик соблазн сказать "дело не в этом", когда тебя спрашивают о ком-то. Но наоборот, надо кричать - "да, мастер, трижды мастер, я могу его ненавидеть, вы можете его ненавидеть, но это курица, несущая золотые яйца". Только когда говоришь так, ты выполняешь свой долг - и дружеский, и человеческий и т.д. И наоборот, пытаться свести все к абстрактному гуманизму, мол, птичку жалко, независимо от того, мастер она или нет - это в конкретной ситуации предательство, да и абстрактно свинство..

В общем, читал я вашего Пастернака, но все равно осуждаю...

28.11.2006

Михаил Ремизов написал очень удачную статью с не очень удачным названием "Апология национализма". Название неудачное, поскольку ни в какой "апологии" национализм сегодня не нуждается. Время "апологетики" некоторым образом прошло. Наступило новое врем я - время догматизации. Мы вступаем в большую, может быть даже на несколько десятилетий, эпоху "великих ересей", в которой должна выковаться русская идеологическая ортодоксия.

Статья Ремизова хороша как раз тем, что указывает на несколько таких ересей, "внеэтнический" национализм, новое издание "россиянства" - это раз, ретроградство, анти-модерн (не путать с контр-модерном), отрицание во имя традиции самой проблематики модернизации, - это два, этнократия - попытка создать из русских еще одну этническую мафию, новых чеченцев, - это три. Все три еретических типажа хорошо наблюдаемы в пейзаже, имеют определенные имена и фамилии и весьма шумливы. Несомненно, разобраться со всеми тремя и выбросить их за пределы площадки - важнейшая задача для всех ответственных националистов.

Однако исчерпывается ли этим список ересей и заблуждений? Боюсь что нет. И боюсь, что сам Ремизов впадает в одно из таких заблуждений, хотя и более тонкое, определяя национализм как: "стратегию мобилизации этничности, ее ресурсов, для построения современного общества". Тут такая тонкость, что почти никто и не поймет, ну мобилизация, ну ресурсов этничности, ну для построения современного общества, чего тут непонятного. Однако вот в чем дело, - в течение многих столетий мобилизация чего-либо производилась в России в целях строительства чего-либо в одной единственной форме, в форме разрушения этой мобилизуемой субстанции.

Так, современное общество в России уже строили начиная с середины XIX века путем все большей "мобилизации" основного антропологического ресурса - традиционного крестьянства. Даже не с XIX, а с начала XVIII - на мобилизации этого ресурса были выстроены два из четырех русских проектов - имперский-милитаристский и советский-урбанистический. В первом случае мобилизация крестьян была частичной, в форме рекрутчины в сочетании с закрепощением. Во втором - тотальной: коллективизация, индустриализация, инженеризация (про эту волну, начавшуюся в 1950-е, когда чуть ли не половину активного контингента нации выучили на технические специальности, - почему-то забывают). Результатом этих мобилизаций стала ликвидация крестьянства как культурного и антропологического слоя, а стало быть и как ресурса, который может быть пущен в дело, мобилизован.

Апелляция к "этничности" как к последнему ресурсу мобилизации означает, что других просто нет, и что русская этничность, а стало быть и русский этнос в процессе этой мобилизации должны быть разрушены, для создания с помощью высвобожденной энергии некоего общества или даже сверхобщества. Чтобы извлечь необходимую энергию этничность придется "расщепить", однако в этом случае она перестанет быть идентичностью и потеряет смысл в качестве целеполагания.

То есть, либо мы считаем интересы русского этноса целью, а сам этнос ценностью и общей идентичностью, основой для национальной солидарности. И тогда, разумеется, мобилизации подвергается не "ресурс этничности", а как раз все прочие ресурсы, во имя этой этничности. Либо русские для нас средство. И тогда этничность может быть мобилизована, в том числе и в самых экстремальных формах, даже в фашизоидных, так, чтобы во имя "русскости" ходить хоть на рельсы в метро, хоть по шпалам на Таймыр. Но в результате этой "мобилизации" русские как этнос прекратятся, а русская идентичность - разрушится, поскольку мобилизованная этничность - это уже не идентичность, а униформа. Вот это главная опасность - превращение этничности в униформу.

Как умный и тонкий мыслитель Ремизов забрался в такой лабиринт, в который сам, разумеется, совершенно не собирался? Виноваты, а). слишком тесное сближение нации и этноса; б). некритическое принятие догм "конструктивизма" и "модернизма" в теории нации. В результате получается, что нация - это этнос, который на определенном этапе "выстроил" из себя нацию. Хотя все намного сложнее - нация это "второе тело" этноса, это очень специальная социальная структура, которую выстраивает этнос как раз для того, чтобы со всеми своими вершками и корешками не стать заложником политических обстоятельств, военных конфликтов и т.д. При создании нации этнос не мобилизуется, а мобилизует те ресурсы, которые он может мобилизовать во имя своих целей - государство, экономику, союзные этносы и т.д. И ошибка, допустим, этнократов, состоит в том, что они пытаются под видом "национализма" устроить фактическую де-национализацию исторического существования этноса, сделать его участником исторических конфликтов напрямую. Ремизов делает ту же ошибку с другой стороны - он хочет вобрать этнос в нацию без остатка, не учитывая, что он там не помещается.

Но есть, как и всегда у Ремизова, мысли просто золотые: "мы сами должны определиться в одном важном вопросе: насколько противоречат русские интересы интересам других народов России? Или, точнее, как они вообще соотносятся с ними? Ответ, что никак не соотносятся, поскольку мы не должны думать о других, здесь абсолютно неуместен. Политика — это не в последнюю очередь искусство заинтересовывать других собственными интересами. Поэтому естественная цель русского политического национализма — не допустить антирусской консолидации российских народов и по возможности сделать их своими союзниками". В увлечении этнократической денационализацией и бредом про "усталость от имперского бремени" наши квази-нацоналисты с изнасилованными западными или еврейскими ценностями мозгами, об этом все время забывают, точнее они верят в одно - в то, что русские это самый слабы, самый трусливый и самый неспособный из живущих в России этносов, которому никогда и никого подчинить себе не удастся. Тоже результат "постмодернизма" и исторического нигилизма, нежелания считаться с русской исторической практикой.

А я вот читаю новую великолепную книгу Валерия Шамбарова "Правда варварской Руси", у него о способности русских подчинять и осоюзивать другие народы совершенно противоположное мнение:

"В литературе до сих пор бытует версия о "завоевании" Сибири. Действительности она не соответствует. Завоевать исключительно силой столь обширные края, населенные различными коренными народами, горстка землепроходцев (на всю Сибирь 2-3 тыс. служилых) никак не могла бы. А уж тем более удержать в повиновении - партизанская война похоронила бы любые отряды. В отличие от западных колонизаторов, русские не обладали здесь военно-техническим превосходством... Сибирские жители были отличными металлургами, у них была многочисленная конница, прекрасное вооружение, у некоторых племен и огнестрельное...

Западной Сибири угрожали постоянные набеги калмыков и "кучумовичей", Восточной - агрессия маньчжуров. Кроме того, среди местных народов обычным делом являлись межплеменные и межродовые войны. А русские выступали защитниками тех, кто соглашался признать подданство царя. Нападения врагов отражали вместе с коренными жителями. И нередко они добровольно вступали в подданство... А подданство ограничивалось уплатой "ясака"...

Ясак был не безвозмездным, он являлся "государевой службой", и сдававшие его получали "государево жалование" тканями, топорами и другими товарами... уплативший ясак получал право продавать излишки мехов по свободной цене, что тоже было небезвыгодно. Права "ясачных" строго охранялись законом. Все воеводы получали царские наказы действовать "ласками, а не жесточью и не правежом", а необъясаченных стараться подчинить миром - "и велети их уговаривати всякою мерою ласкою, чтоб они в винах своих государю добили челом и были под высокой рукою и ясак с себя платили"... Запрещалось и отбирать родовые земли, требовалось "ясачных угодий не имать", селиться только в "порозжих местах", а тех, кто "у ясачных людей угодья пустошает", "сбивати долой" и "бить кнутом нещадно".

Наконец, сказывался и такой фактор, как отсутствие у русских расовой и национальной неприязни. Уважение к местным. Они признавались не "дикарями", а такими же людьми, как и сами русские. Отсюда и ответное отношение. Француз Лайоне писал: "Когда русский мужик... располагается среди финских племен или татар Оби и Енисея, они не принимают его за завоевателя, но как за единокровного брата, вернувшегося на земли отцов... В этом секрет силы России на Востоке". (сс. 104-105)

Беда русских сейчас не в том, что вокруг одна "нерусь" и все нас ненавидят, а в том, что сейчас "мы" оказываемся в положении "местных", а "местные" в положении пришельцев, у которых традиции "уважения к местным" почему-то не наблюдается. И задача не в том, чтобы всех возненавидеть и ото всех отделиться, а в том, чтобы прекратить "сжатие", вернуть отношения в нормальный вид. И для этого оборонительных мер, в духе борьбы с "нелегальной иммиграцией" - мало, необходимо раскрутить воронку обратно, начать легальную эмиграцию русских. Я поверю в то, что русские вернулись в свое нормальное состояние в тот момент, когда мы начнем сами селиться в Чечне, прикупать дачи в Южной Осетии, а от властей Китая последует первый меморандум о безобразиях русских мигрантов в Маньчжурии.

26.11.2006

Когда-то давным-давно, году в 1990, если не раньше, мы были на даче у наших родственников. Ребенком я был замкнутым и малообщительным, вместе со всеми за столом сидеть не любил. А потому защищался от внешнего мира книжками. Но читать было особо нечего. Потом, когда мы поехали в следующий раз в то же место я предусмотрительно запасся мемуарами Бисмарка, утченковским "Цицероном" и т.д. Но вот в тот раз под рукой ничего не было. Найденную случайно ужасную книжку Влади про ужасного Высоцкого я дочитал. И оставалось только с тоской изучать книжные полки на террасе у хозяев. Выбор был невелик - либо подшивка журнала "Юность", в котором Габриель Гарсиа Маркес рассуждал о том, что СССР это удивительная страна, в которой 10 тысяч километров без единой рекламы "Кока-Колы", либо многолетняя подборка ежегодников "Советское Фото". Я без особых колебаний остановился на втором и на много часов погрузился в причудливый и сказочный мир советской фотографии. Впрочем, фотоальбомы я любил с детства - ведь к чему книжка, если в ней нет ни картинок, ни разговоров? Прошло 15 и более лет и я начал потихоньку, книжку к книжке, себе эту серию приобретать. Смотрю я теперь на это дело уже не наивными детскими глазами, а как человек отягощенный пристрастием к культурологическими выводам. Поэтому я, разумеется, не мог не отметить определенную эволюцию образа реальности между 1971 и 1980 годами - мне первыми достались эти два альбома, а еще третий - моего года рождения, 1975. Я уже год хожу с мыслью написать об этом в ЖЖ. Зачем - не знаю. И вот собрался. В качестве точек опоры взяты 1971 и 1977, так как олимпиадный 1980 все-таки слишком тяжеловесен, слишком "застоен" и потребует от нас экскурса дальше в 1980-е. А мне хотелось обратить внимание только на одну грань отразившегося в фотографии психологического сдвига.

Советское Фото 1971

Ахломов. Затишье в Тикси

Балковский. Мартирос Сарьян

Бинде. Братья

Бородулин и Светланов. Горнолыжники

Гнисюк. Аллея

Житенев. Разлив

Кривоносов. Нежность

Крупнов. Зрители

Лебедев. Автографы асов

Медведева. Что-то будет...

Мейтчак. Мадонна Антарктиды

Награльян. Парад на Красной Площади

Нисневич. Скорая помощь

Ракаускас. Обстрел

Ракаускас. Отпускной мотив

Слюсарев. Двое

Васильев. Альпинисты

Сразу бросаются в глаза следующие характерные черты стиля 1971 - графичность, конструктивизм, увлечение игрой в симметрии, и, в особенности в "пары". Взять "двоих" и начать обыгрывать сходство-различие между ними - это любимый прием фотографов этого года (Ракаускас пользуется им аж в двух представленных работах) - я еще взял не все примеры, но и приведенных достаточно. Обыгрывать парную симметрию можно и на сходстве, и на контрасте, и на игре черное-белое. В последнем случае игра в симметрию очень тесно смыкается с игрой в свет и тень, столь выразительной на портрете Сарьяна. А игра в свет и тень переходит в игру фигуры и фона, как в "Зрителях" Крупнова. Фигура везде очерчена резко, главное, что привлекает фотографа в создаваемом им пространстве - это чувсто ритма, но сам этот ритм несколько, а иногда даже и сильно механистичен. Я не случайно говорю о конструктивизме - большинство работ раскладывается на четкие линии, простые формы, строго целесообразные ракурсы и приемы - без особого изощрения и мнерничанья и без всяких спецэффектов. Это, по сути, еще 1960-е годы с их роматничным культом "физиков", с неоконструктивизмом и нарочитой деэстетизацией в архитектуре и строительстве, с их верой в технику и обращенностью в 1920-е... Даже там, где ни игры с симметрией, ни светотеней нет, все равно господствует та же конструктивистская простота и одноидейность, - как в "Что-то будет" Медведевой или "Скорой помощи" Нисневича - снятой явно с точки зрения лежащего человека, человека, которому стало плохо и ему вызвали скорую, в этой связи люди в черном справа, надо сказать, выглядят довольно зловеще... При этом, заметьте, я не беру фотографий техники, где все и так понятно - механичность, техничность чувствуется именно в подходе к природе, даже к таким казалось бы немеханичным существам как медведи. Еще одна характерная черта стиля-71 - это практически полное отсутствие лета, большинство работ этого года носят подчеркнуто зимний характер, - как, например, находящаяся на грани между официозом и фотошуткой работа Награльяна "Парад на Красной площади". А у Мейтчака, в "Мадонне Антарктиды" - эта зимнесть, стиля возводится в принцип, "сакрализуется" через шутливое обыгрывание. Не "зимние" работы в большинстве своем значительно слабее, невыразительней, - казалось бы можно связать это с объективными трудностями передачи цветного лета средствами черно-белой фотографии. Но нет, в 1973 году средняя температура по альбому значительно повышается, становится демисезонной, фотографы оттаивают. А пока даже их юмор, - это холодный, чопорный, утонченный юмор интеллектуалов шутки хороши своей безукоризненной сдержанностью и точёностью, девушки прекрасны своей прохладной и тонкой, пожалуй даже слишком тонкой, до синеватых прожилок, красотой. Мне уже как-то приходилось писать о различии "летнего" и "зимнего" стилей в советской архитектуре и культуре, той же темы касался в "Культуре-2" Паперный, так вот стиль "Советского Фото - 1971" - это запоздалый триумф шестидесятничества и его "зимнего" климатического ощущения, парадоксальным образом принесенного "оттепелью". Пройдет всего пара лет и все начнет меняться. Фотографии оттают, симметрия нарушится, ритм станет более затейливым. Реальность перестанет быть механистичной, а графика потребует все большего и большего числа полутонов. Потом, в 1975, в год моего рождения, в эту фотореальность ворвется цвет. Сначала робко, пастельными тонами, в которые оказывается выкрашена и тундра, и среднерусский лес, и космонавт Терешкова, и юная красотка под гжельской тарелкой. В 1975 красный цвет еще смотрится на этих фото вульгарным гостем, - а зеленый всегда с просинью. Но вот - проходит еще два года, и у многих фотохудожников красный, желтый, золотой, вступают в свои права, пожар и вулкан становятся неисчерпаемым источником вдохновения. Правда такие фотографии я все же не брал, ограничившись, для удобства сравнения, более графичными и спокойными.

Советское Фото 1977

Гаврилов. Лицом к лицу с человеком

Голосовский. Здесь мой дом

Грибов. Иду на грозу

Ищенко. Редькин. Чин-Мо-Цай. Из серии Якутия-77

Корешков. Настойчивость

Ковалев. Молодожены

Крейцберг. Близость

Лидов. Атака

Люляев. Апрель на Байкале

Мацияускас. Из цикла На сельской ярмарке

Носов. Расселся

Петрухин. Школа искусств

Поляков. Русская рябина

Ракаускас. Из цикла Цветение

Рыжков. Эквилибрист

Сафронов. Покинутый

В альбоме 1977 бросается в глаза, конечно, огромное количество официозных фото. Леонид Ильич там, Леонид Ильич с Луисом Корваланом сям, Советская Конституция принята, молодой человек приехал на БАМ, она ему дала на рельсах и вот у них свадьба, заслуженные хлеборобы и орденоносные заводские домны. Появляется и откровенный, я бы сказал "интуристовский" глянец - наподобие "алмазного" фото из Якутии. Очень много, как я уже и сказал, игры с красным цветом - цветом огня, вулкана, пожара... Но не в этом суть - от конструктивистских схем и механизмов 1971 не остается ничего. Даже признанные их мастера, как Ракаускас, делают что-то совсем иное - предельно сентиментальное, пронзительное, с мягким, совершенно не формальным юмором. Я бы сказал - юмором натуралиста. "Натурализм", погруженность в природу, растворение в ней, приходят к 77-му на смену конструктивизму-71. Мало ухватить олененка в воде как Гаврилов, устроить почти по японски любование подмороженной рябиной как Поляков, увидеть Байкал на самом переломе от зимы к весне как Люляев... Даже обожаемую конструктивистами технику оказывается можно не просто вписать в природу как в пейзаж, как в фон, а заплести в единый процесс, в противостояние (и вулканы, и пожары оттуда же) - феерический пример - "Иду на грозу" Грибова, где техническое и природное, электричество машины и электричество неба соединены в некое нерасторжимое целое. За природой признаются отобранные у нее конструктивистами права. В той же "глянцевой" якутской серии - трудно сказать, какая сила сильнее - река Лена, сплавляемый по ней поток бревен, или контролирующие сплав хрупкие, но отважные буксирчики. Тому, что есть в природе приписывается человеческая рациональность, почти техничность, хотя техничность живая, разумная, характерная, как мишке в "Настойчивости" Корешкова, а в человеке интересны живые эмоции, характер, как у девочки которая то ли утверждает, то ли защщает свой дом в работе Голосовского. Там, где всплывают прежние приемы, они служат как раз тому, чтобы подчеркнуть нетехничность, нерегулярность бытия. Две симметричных лошадки у Мацияускаса только оттеняют повернувшегося к нам спиной и совершенно несимметиричного крестьянина, мотоциклист-эквилибрист у Рыжкова бросается в глаза как раз своей "беззаконностью", своим мастерством превосходящим границы техники, его игра - это часть игры природы, на фоне которой он совершает свой кульбит. Игра света и тени в "Атаке" Лидова передает ярость, напор, движение, и непредсказуемость ритма, непредсказуемость следующего удара. Человек 1977-го, времени, когда восторжествовал этнический ренессанс 1970-х, когда главным серьоезным чтением стала проза деревенщиков, когда любить свою природу и культуру стало "хорошим тоном", это человек прежде всего естественный, эмоциональный - чуть нелепый, как "Молодожены" Ковалева, в чем-то даже "животный", по "толстовски" животный, как молодая мать в "Близости" Крейцберга или та же "домовитая" девчушка у Голосовского. И юмор у этих свободных от формальностей людей тоже более свободен, менее затянут и брутален, - как например "Расселся" Носова или "Школа искусств" Петрухина. Это мир, в котором нет страха перед "нелепостью", потому что ассиметричность, раскрепощенность совсем не есть нелепость. Не случайно, что именно в эту пору входит в моду раскрепощенная, вульгарная, но еще живая и талантливая Пугачева, не ставшая еще жалкой упыристой карикатурой на саму себя. Где-то до 1980 года этот процесс, который можно было бы обозначить как сдвиг СССР к постмодернизации и постиндустриализации идет полным ходом, естественный человек торжествует над механикой модерна, а механика встраивается в органику, сливается с нею. Что произошло потом для меня во многом загадка. То ли СССР для этой "постмодернизации" не хватило "смыслократических" ресурсов, то ли самых обыкновенных, материальных, то ли где-то была диверсия на производстве, то ли механистичная бюрократическая система оказалась неспособна на социальную трансформацию. Но, так или иначе, это "оживление", эта натурализация, которая и тогда и сейчас выглядели в общем довольно симпатично и по доброму оказались похоронным колоколом советской технической цивилизации. В споре летчика с грозой гроза выиграла... А на прощание парадокс. Обложки двух обсуждаемых нами альбомов находятся в строгой оппозиции с их внутреннем временем года и общим настроением. Убедитесь сами:

25.11.2006

В раскрытых нами глубинах сатанинских фильма "Мимино" (кстати вот вам рецензия Горелова, и скажите мне чем она отличается не в ценностных, а в фактических оценках) есть и еще один аспект, на который не без резона указал один из жж-юзеров: "вот, что тов.Холмогоров упустил, так это неприглядность "московского фона". Забыт оперный тенор и его жена-торгаш, упущена практичная до мозга костей москвичка - жена Гомиашвили, их дружок, доставший им люстру "венецианского стекла". Они все (Лариса Ивановна не исключение) бесцветные какие-то вышли на фоне ярких и самобытных героев грузинско-армянского анекдота. В этом смысле обалденный, простите, ход, когда Фрунзик просит Бубу выбрать манекен, похожий на Ларису Ивановну". И в самом деле, "Кандиды" - Мимино и его друг противопоставляются насквозь фальшивому, манекенному, озабоченному только социальными статусами, деньгами и выгодоприобретательством позднесоветскому русскому урбанистическому обществу. Взгляд на этот мир из мира "Мимино" - это взгляд "варвара" с его аффективной моралью на цивилизацию, мораль которой прочно увязана с социальным статусом. Но можно ведь посмотреть не извне, с кавказских гор, а изнутри, из окружности Садового Кольца. И понять как живут те, кто в мире "Мимино" представлены манекенами. Вот о них-то и для них и сделан фильм "Москва слезам не верит". Собственно, можно привести название и дальше не продолжать, в нем все сказано - на слезы, на эмоции, на аффект взять Москву невозможно. Остальное - остроумное развитие этого тезиса, оказавшееся настолько внятным, что американцы присудили русскому фильму "Оскар".

В том, что это драма не столько характеров и отношений, сколько социальных статусов и положений, кажется никого особенно убеждать не придется. Сравним, допустим. С «Иронией Судьбы», - перед нами никак не «роман врача и учительницы» (да и между этими профессиями нет никакого напряжения). В «Москве» с первого и до последнего кадра мы имеем дело с социальными позициями – пространственными, должностными, с уровнем зарплат, степень обеспеченности и так далее. Человеку, который не погружен в этот мир, в эту среду, который не считывает большинства этих культурных кодов, вообще может показаться, по крайней мере до какого-то момента, что перед ними орава озверевших потребителей, не думающих ни о чем кроме квартир, жратвы, карьер, мужиков и баб… С этим было связано и некоторое подтравливание Меньшова в киносреде после оглушительного успеха фильма – мол снял трешевое кино в котором обыватель увидел себя, и рад. В общем-то были правы – русофобии и советофобии этот фильм лишен напрочь, а пакостные мелкие антисоветские выпады полностью на совести героя с доброй фамилией Рачков…

Однако одно дело показать обывателю его самого, и совсем другое, - выстроить сюжет и конфликт фильма от самого начала и до самого конца на статусной игре, одев героев в социальную броню, в которой они выглядят как рыцари на турнире… Необходимо заставить героев общаться не на «личных» культурных языках, как это делает тот же Рязанов, а на социальном. С одной стороны, вроде бы, это не сложно. Поскольку советские люди тех лет так, в основном, и общались. Я не могу себе представить людей, в меньшей степени склонных к «лирической» коммуникации, чем люди того поколения и того круга «москвичей в первом поколении», в котором рос я…Речь и поведение людей в этом мире были жестко социально опосредованы. Но это, с одной стороны, а с другой необходимо остранение. Кино призвано отчуждать действительность, необходимо её сгущать, или разбавлять, идеализировать или наоборот окошмаривать, чтобы было «как в жизни», а просто жизнь будет казаться, разумеется, ненатуральной.

В случае с «Москвой» таким остранением оказалось «сгущение» социальности до той грани, До той гротескности, когда она неожиданно превращается в лирику: «Она меня обманула! Она тем самым обнаружила, что для нее социальный статус человека выше, чем мой, личный статус! – Переведи!». Так не общаются даже в советском производственном романе, - только кое-где у Достоевского и в среде ЖЖ-юзеров в третьем поколении. Это утрированная, заостренная социальность сплетающаяся с «лирикой» в нерасторжимое единство. За счет чего, в итоге, и торжествует лирика, над каждой сценой этого фильма хочется плакать или смеяться, в то время как от многих чисто лирических фильмов остается впечатление фамильярности и неудобства. Кому как, но, продолжая сравнение, мне от многих сцен в «Иронии судьбы» хочется застенчиво отвернуться, этот фильм хорошо идет под новогоднюю рябиновую настойку и салат «Оливье», пополам с рекламой, - тогда две трети пропускаешь, помнишь лишь общую линию, и эмоциональная назойливость не так бросается в глаза. «Москва» в этом смысле очень эмоционально целомудренный фильм, ты плачешь, у тебя включается идентификация с людьми и ситуациями, но ты никогда не ощущаешь, что лезешь другому в душу…

Итак. 1958 год. На дворе оттепель, «десталинизация» произошла, а вместе с ней завершился и период, когда большие народные массы передвигались из деревни в город в основном по команде. Процесс стал практически добровольным и Москва, с ее высотными домами, вузами, мужчинами, доходами и карьерами - центр этого грандиозного процесса урбанизации. Тот, у кого достаточно амбиций и сил может попробовать состояться не где-нибудь, а в центре. С ненулевыми шансами на успех - "А мы ничем не хуже ихних", - заявляет Людмила. Те, кто успел в этом горорде осесть хотя бы немного раньше и добиться хотя бы чуть-чуть больше раздражаются на приток провинциалов страшно, «Москва не резиновая». Создатели фильма старается эту максиму опровергнуть – Москва найдет для деревца хоть краешек земли…

Перед нами три подружки-«лимитчицы», живущие в одной комнате общежития. Точнее сказать - "три товарки" (что там читает Людмила из Ремарка?). До определенного момента их солидарность - не столько дружеские теплые отношения, сколько сплоченность маленького отряда, вышедшего на покорение большого московского мира. У всех трех одна цель - пробиться в этом московском мире, занять свое место. И три совершенно разные стратегии. Тихая, скромная, неамбициозная Тоня воспринимает Москву как такую же деревню, только классом получше. Её судьба устроена с самого начала фильма, она встречает парня из этой "деревни" Колю, и дальнейшее оказывается ничем иным как врастанием в "мещанское болото". Не случайно, их главным пространством оказывается не Москва, а дача, деревенская ипостась Москвы, а главными вопросами - размер зарплаты, очередность покупок, которую предсказывает Людмила (очень интересно, что в этой очередности телевизор стоит раньше холодильника), где и что можно посадить на участке. Это слободская Москва, жители которой, перебравшись в неё из деревни, меняют локус, но не топос. В первой серии она на подъеме, во втором - на спаде, видно, что дети этих слободских москвичей дачных ценностей уже не разделяют, они уже урбаноиды, причем не в самом лучшем смысле... Людмила - авантюристка, уверенная в том, что возможно вскочить на крышу социального лифта и доехать, до самого верха. Её стихия обман, внешние эффекты, напускная гламурность, лукавство, уверенность, что всего на свете можно добиться через мужчин. Именно она подталкивает Катю к той же игре в "городскую жизнь", является главным идеологом ускоренной "урбанизации". Да-да. Именно идеологом, поскольку сыплет не просто фразами, а установками. Но так ли уж далека она от Тони? Она воспринимает цивилизацию только как переодевание, как карнавал (привет той же Ирине Муравьевой), думает о ней с внешней стороны. По сути же её цели не отличаются от целей Тони ничем, кроме размера притязаний. Вспомним сцену, в которой Людмила излагает Кате свои планы на будущее - встретиться, выйти замуж, родить ребенка, а уже потом раскрыть правду: "к тому моменту ребенка он обожает, жизни без меня не представляет". Там, где Тоня перемещается из деревни в другую деревню, Людмила хочет переехать из маленькой сараюшки в двухэтажный дом с мезонином, но в той же, по сути, деревне. Другого способа добиться чего-то для женщины, кроме мужчины, она не знает. Этот карнавал играет с ней злую шутку, - она выбирает себе идеальную партию, Гурина, такого же провинциала, как и она, но со звездными перспективами, выигрывает счастливый билет, и... также стремительно его проигрывает. Гурин спивается и вовсе выпадает из столичной жизни... Людмиле остается только заглядываться на генералов, и выслушивать истину, что "выходить замуж надо за лейтенанта". Забавно, кстати, как изменилось восприятие в 1990-е годы, когда Черных выпустил на основании своего сценария книгу - он снабдил Людмилу любовником-генералом КГБ, за которого она в итоге благополучно выходит замуж. В 90-е идея, что судьбу на кривой козе не объедешь, представлялась уже не столь очевидной. Катя - она главная героиня, ей поручено донести главную установку. И эта установка задается сразу же - добиваться всего самой, учиться и работать, работать и учиться. То есть овладевать цивилизацией изнутри. Пляски на крыше социального лифта, в которые втягивает её Людмила, заканчиваются для нее катастрофой. К концу первой серии она единственная из товарок остается в общежитии, к тому же еще и с ребенком и с тремя часами на сон... Забавно, что история с Рудольфом содержит в себе не слишком завуалированный антисемитский выпад - некое непонятное полуиностранное имя, престижная квази-творческая профессия, "при телевидении", постоянные завуалированные антисоветские выпады, брат учащийся музыке, до одури напоминающий Яшу из «Покровских ворот», ухватистая и легко узнаваемая по тогдашним этносоциальным стереотипам мамаша... Пустопорожние разговоры о том, что "все будет только телевидение" (то есть медийная среда). Но во второй части этот ключ оказывается мнимым - Рудольф 1957 оказывается Родионом 1977, не "евреем" (в социальном смысле), а тем, кто так и не смог им стать, хотя очень пыжился, только поломав по дороге жизнь себе и окружающим. Главным оказывается не его этноцентризм, и даже не социоцентризм, сосредоточенность на социальном положении, а его эгоцентризм, который едва не рушит жизнь Кате во второй раз. При этом, что характерно, саму Катю мы почти не видим, ни в первой серии, ни даже во второй, где она вроде бы должна раскрыться более ярко. Она представлена как человек цивилизации, как "манекен" в логике "Мимино" - человек сдержанный, осторожный, предельно вежливый и воспитанный, не только острый, но и умный на слово поддающийся эмоциям и страсти только в экстремальных ситуациях. Назвать её феминисткой безусловно нельзя, она хочет быть женщиной и ею остается, но ей приходится быть феминисткой поневоле. И еще одна любопытная черта, совершенно, по-другому, высвечивающая название фильма - из всех героинь Катя плачет чаще всего (по меньшей мере три раза за фильм, может больше). Архитектоника "Москвы" устроена аналогично "Войне и миру". У Толстого первые два тома посвящены распаду представленных в начале книги первоначальных сообществ-семей, вторые два тома - созданию новых сообществ вместо прежних. Первая серия Москвы - это распад и деструкция показанного вначале жизненного пространства молодых "лимитчиц", путь к Катиной катастрофе. Вторая - путь к счастью. Соединяются они будильником, который символизирует главное завоевание Кати за прошедшие годы - право проспать на два часа десять минут дольше. Будильником соединяются две эпохи, две формы борьбы за социальное положение – эпоха борьбы за пространство и эпоха борьбы за время.

В первой серии все подчинено именно пространству – наши товарки хотят выбраться из тесной комнатушки в общежитии в другие, более статусные пространства – будь то дача, библиотека, роскошная профессорская квартира. Собственно, авантюра с квартирой и оказывается главной интригой всей первой серии. Девушки с помощью небольшого обмана присваивают себе исключительно статусное пространство, а вместе с ним и сам статус. Собственно, именно квартира и является главным подтверждением их статуса, никакого другого и не требуется. И женихи изначально покупаются именно на «квартиру». Забавно, кстати, что «сестры» выбирают в итоге двух «звездных» и я бы даже сказал – гламурных женихов – спортсмена и телевизионщика, а за бортом остаются поэт, инженеры, кандидат технических наук и по своему даже трогательный «замначалникаглавка» Басова. Дальше, все отношения с «Рудиком», точнее его мамашей, сводятся к квартирному вопросу практически без остатка. «Тесновато у нас конечно, вот у вас квартира так квартира», «я, лично, свое пожила в коммунальной квартире, нас и так четверо в двух комнатах, не получите ни метра…». Самый парадоксальный результат всей этой борьбы за квадратные метры под солнцем довольно парадоксален – Катя в свое распоряжение пространство получает, правда все то же самое, - в общежитии, зато естественным образом расширившееся, ввиду перемещения товарок в другие пространства, к новообретенным мужьям.

Тут-то будильник и перебрасывает нас во вторую серию, в которой выясняется, что главная ценность уже не пространство, а время. Отношение ко времени в первой серии, отношение молодости, выражает в самом начале Людмила «В институт до каких лет принимают? До 35? У тебя еще уйма попыток». И время оказывается похоронено, поглощено пространством. Зато во второй серии его начинает стремительно не хватать, оно определяет все и вся. «Людмила и Гурин уже восемь лет как разошлись», чтобы стать генеральшей надо «двадцать лет помотаться по гарнизонам», проблемы с отгрузкой продукции надо решить «до завтра, а сегодня вести отгрузку с учетом вчерашних суток», в клуб знакомств женщин принимают только «после нового года», «жена с дочкой еще пять дней на юге», «мы уже сто лет с тобой не виделись, последний раз двадцатого июня – восемнадцатого», «директор я всего третий месяц» - дальше утомительно перечислять. Временные квалификация событий и ситуаций становятся главным лейтмотивом, становятся языком общения между главными героем и героиней - «44 часа и даже 22 минуты», «выйти замуж после двух дней знакомства – верх легкомыслия, надо все хорошенько обдумать, дней пять, до среды есть время» (забавно, что тут сценарист явно запутался с хронологией, - получается, что Катя и Гоша познакомились по дороге с дачи в будний день, вторник или среду, что невероятно), и «как долго я тебя искала – 8 дней – всю жизнь».

Люди 70-х, по крайней мере в фильме, свои пространственные проблемы разрешили. Им есть где жить, на чем есть, чего кушать, зато времени им начинает стремительно не хватать – времени жизни, времени работы, времени успеть… «Родион Петрович, у меня мало времени», «Теряем время». И вот какая любопытная деталь, - человек, который в наименьшей степени вовлечен в пространственно-статусные перемещения, Гоша, обращается со временем легче остальных героев. Он никуда не торопится… И успевает. Он способен принимать мгновенные решения, не ошибаться в них и добиваться своего. В каком-то смысле Гоша способен подчинять себе реальность, заклинать её, – вспомним его первый разговор с Катей, он фактически задает ей тот образ её самой, которого она старается держаться с ним до последнего, - и когда этот образ случайно рушится едва не происходит катастрофа. Пока все теряют время, Гоша им владеет, причем как раз потому, что не вовлечен в перемещение в социальном и квартирном пространстве, живет в коммуналке. В каком-то смысле он последний рыцарь русской, еще до-советской цивилизации, не случайно его кто-то назвал «белогвардейским офицером притворившимся рабочим».

Логика советской цивилизации, как я уже говорил, это интенсификация пространства – сжатие русской популяции – в Москву, в центр, в высотки, всеобщая и никакими сословными перегородками не ограниченная социальная мобильность, устремленная к одному - стать «руководителями». Не вовлеченный в этот водоворот человек, способный рассказать знаменитую притчу о Диоклетиане, отрекшемся от власти, напоминает в этом мире (как мы видим сейчас, 30 лет спустя), одиночку, который своим телом пытается прикрыть зияющую в борту корабля пробоину, вода из которой сбивает с ног и уносит всех остальных. Он представитель того старого мира, который еще знает другие социальные позиции, кроме позиций «начальник» и «дурак». И он представитель нового мира, который найдет другие позиции кроме «начальника», «дурака», «богача» и «быдла». Того мира, который нужен нам, чтобы выжить как народу, нации и цивилизации…

P.S. Когда Шуру привезли из роддома, я взял ее на руки, включил кассету с началом фильма и прокружил ее по комнате, напевая песенку о нашем с нею городе… Что ж. Как вы яхту назовете…